И съ замирающимъ отъ надежды и счастья сердцемъ пошла Прасковья въ субботу на исповѣдь. Но вышло совсѣмъ не то, чего ждала она, и это ее погубило.
Кершинскій батюшка былъ человѣкъ добрый и честный, но не въ мѣру строгій и требовательный. Выслушавъ исповѣдь Прасковьи, онъ вмѣсто того, чтобы простить ее, раскричался на нее, обозвалъ вавилонскою блудницей и рѣшительно объявилъ, что не допуститъ ее до причастія до тѣхъ поръ, пока она не пропостится цѣлый годъ, не сожжетъ въ этомъ году ста свѣчей и не выстоитъ на колѣняхъ ста обѣдень. Ошеломленная, убитая, стояла предъ нимъ Прасковья, чувствуя, что порвалась въ ней какая-то невидимая нить, связывавшая ее съ церковью, и что невозможно ей выполнить эпитемію, налагаемую на нее священникомъ.
-- Ну, ступай же и молись!-- строго сказалъ ей батюшка, не давая ей даже поцѣловать креста.-- Великъ твой грѣхъ и требуетъ большой жертвы. А то вы всѣ такъ-то: грѣшите, а потрудиться для Бога не хотите. Богъ, молъ, добръ, проститъ и такъ... Ступай!
И онъ съ отвращеніемъ, какъ показалось Прасковьѣ, спряталъ свою руку, какъ бы боясь, что она осквернитъ ее своимъ прикосновеніемъ.
Отверженная Прасковья вышла изъ церкви и, сама не зная какъ, очутившись въ полѣ, упала на землю. Но и земля не согрѣла ее своею теплою грудью: холодная, неподвижная, безмолвная, оставалась она, и замолкли даже тѣ ободряющіе, ласковые голоса, которые слышались Прасковьѣ по ночамъ, когда она молилась на крылечкѣ своей избы, глядя въ далекое, звѣздное небо.
Въ этотъ же вечеръ талинскіе обитатели видѣли, какъ Прасковья, обнявшись съ Авдонькой, въ самомъ безобразномъ видѣ гуляла по селу, дико распѣвая самыя безстыдныя пѣсни, а еще немного погодя, подоткнувъ сарафанъ и прихлопывая въ ладоши, отчаянно плясала съ писаремъ въ кабакѣ.
-----
Цѣлое лѣто и цѣлую зиму гуляла такимъ образомъ Прасковья, по цѣлымъ недѣлямъ пропадая изъ дому и возвращаясь иногда растрепанная, оборванная, избитая. Всѣ давно уже махнули на нее рукой, ребятишки надъ ней смѣялись и швыряли въ нее каменьями, когда она пьяная до безчувствія шла изъ кабака, и даже конторщикъ, узнавъ о ея похожденіяхъ съ писаремъ, бросилъ ее. Не разъ случалось ей ночевать гдѣ-нибудь за селомъ, въ канавахъ, и, проспавшись, она совершенно не могла объяснить, какъ туда попала.
...Вотъ ведутъ ее подъ руки двое дюжихъ мужиковъ, сидѣльцевъ изъ кабака. Сарафанъ на ней весь въ грязи, платокъ сбился на сторону и изъ-подъ него въ безпорядкѣ торчатъ спутанные волосы, плисовая безрукавка надѣта на одно плечо и забрызгана водкой.
Пошатываясь изъ стороны въ сторону, бредетъ она и безсвязно бормочетъ, то начиная кого-то ругать, то нескладно затягивая пѣсню. За нею бѣжитъ толпа ребятишекъ съ хохотомъ и веселою бранью. Подошли къ избѣ.