И народъ, поглядывая на солнце, съ тихимъ говоромъ сталъ расходиться въ разныя стороны. Улица опустѣла, только въ необыкновенно прозрачномъ воздухѣ плыли длинныя серебряныя паутинки, цѣпляясь за соломенныя крыши и древесные сучки, да воробьи весело чирикали между собою, перепрыгивая черезъ дорогу. А утопленица, прикрытая отъ мухъ шелковою полушалью, лежала въ волостномъ амбарѣ, въ ожиданіи становаго, за которымъ поѣхалъ ея мужъ.

-----

Бабушка-Семениха, пожалуй, была права, утверждая, что никакой совѣсти у гулящей бабы быть не можетъ: это -- разъ; а во-вторыхъ, если даже и допустить, что совѣсть существуетъ, то почему же непремѣнно умирать?

Все это было въ высшей степени загадочно, и талинскіе обитатели имѣли полное основаніе предполагать, что безъ нечистой силы ни въ какомъ случаѣ не обошлось. "Гулящая"... да одно это слово само по себѣ исключало всякую возможность самоубійства и мучительнаго разставанья съ жизнью по своей охотѣ,-- одно это слово, въ связи съ колодцемъ, тоской и наконецъ смертью, приводило въ недоумѣніе и ставило въ-тупикъ. Вѣдь, напротивъ, гулящая-то и любитъ эту земную жизнь, гулящей-то и трудно съ нею разстаться, такъ какъ она и "гуляетъ" собственно ради всѣхъ этихъ бренныхъ благъ, которыя неудержимо влекутъ ее къ себѣ и прельщаютъ,-- ради нихъ она пожертвовала и душой своей, и совѣстью, ради нихъ пошла на позоръ, не оставивъ ничего въ будущемъ,-- такъ какъ же не любить ей этой прекрасной жизни, которая для нея оборвется вмѣстѣ со смертью?... И гулящая баба страстно привязана къ жизни, дорожитъ ею, любитъ ее до послѣдней мелочи, до ничтожной пылинки..

Прасковья Ларіонова, обезображенное тѣло которой лежало бъ волостномъ амбарѣ, тоже была "гулящая" и тоже любила жизнь. Любила цвѣтные сарафаны, кумачные платочки, любила сладкую ѣду, гармонику, пѣсни и то пріятное бездѣлье, которое зовется отдыхомъ. Еще маленькою косматою дѣвчонкой она съ завистью и восторгомъ поглядывала на "карналины" поповыхъ дочерей и когда ее посылали пасти гусей, она изъ ивовыхъ прутьевъ устраивала себѣ нѣчто подобное, съ грустью думая, что до настоящаго все-таки далеко. Не разъ задумывалась она, мечтая о какой-то другой, некрестьянской, жизни и ея живое воображеніе рисовало ей самыя невозможныя, но въ высшей степени привлекательныя картины этого безпечальнаго житья.

-- Эхъ, дѣвушки, хоть бы денечекъ пожить такъ, какъ баре да попы живутъ!-- со вздохомъ говорила она подругамъ.

Подруги надъ ней смѣялись, а она пуще начинала тосковать по веселой, легкой жизни, которая представлялась ей въ мечтахъ.

Годъ за годомъ, косматая дѣвчонка выровнялась и выросла въ здоровую, веселую дѣвку, необыкновенно горластую и хороводницу. Въ эту пору Прасковья уже не мечтала: сознаніе молодой, здоровой жизни до такой степени охватило ее всю, что некогда было фантазировать,-- нужно было жить, и только. Молодость -- это легкій угаръ, опьяненіе, когда въ головѣ шумитъ, сердце бьется и все окружающее кажется привлекательнымъ. То же самое было и съ Прасковьей. Она плясала въ хороводахъ, пѣла пѣсни на вечерницахъ, заработывала себѣ на наряды -- и жизнь казалась ей хороша. Все ее радовало: и лѣто съ знойными днями, веселымъ покосомъ, на который бабы надѣваютъ новые, самые яркоцвѣтные сарафаны, путешествіями по ягоды въ лѣсную глушь,-- и зима съ катаньемъ на салазкахъ, снѣжными сугробами и длинными вечерами. И Прасковья на-пропалую праздновала свою молодость...

Но это продолжалось не долго,-- Прасковья не даромъ спѣшила навеселиться. Какъ только ей стукнуло 16 лѣтъ, осенью послѣ уборки хлѣба ее просватали. Сильно убивалась Прасковья, разставаясь съ своей дѣвичьей волей, не разъ стукалась матери и отцу въ ноги, чтобы повременили хоть годочекъ, но дѣло было уже слажено, и Прарковья перешла жить хозяйкой въ чужую избу. Такимъ образомъ, романъ ея кончился и жизнь затѣмъ пошла обычнымъ порядкомъ, какъ жизнь всякой крестьянской бабы.

-----