Первое время замужней жизни Прасковья страшно тосковала. Изба была маленькая, тѣсная, хозяйство убогое, семья -- только она, мужъ, да его мать-старуха, вѣчно охавшая и ворчавшая на печи. Уберется Прасковья по дому, посмотритъ на скотину, сбѣгаетъ за водой -- и дѣлать нечего. Сядетъ у окна допрядать приданый ленъ, да и затянетъ съ тоски пѣсню. А старуха съ печи сейчасъ ворчать примется.
-- Ишь, пѣсельница какая! Нѣтъ, чтобы перекреститься на иконы, да за дѣло взяться,-- она только бы дьявола тѣшить...
И Прасковья замолкнетъ, потихоньку утирая слезы. Но скоро старуха умерла и ея старческая воркотня, нѣсколько оживлявшая тоскливую тишину избы, смолкла. Прасковьѣ стало еще скучнѣе.
Мужъ Прасковьинъ, Семенъ, былъ мужикъ несообщительный и мрачный. Говорилъ онъ рѣдко и мало, смѣялся и шутилъ еще рѣже, въ движеніяхъ былъ неуклюжъ и неповоротливъ. Его хмурое лицо вѣчно носило на себѣ отпечатокъ недовольства и замкнутости, и все дѣлалъ онъ какъ-то медленно и неохотно, даже съ отвращеніемъ, вслѣдствіе чего ни хозяйство, ни работа у него не ладились. А между тѣмъ нельзя сказать, чтобъ онъ былъ лѣнивъ. Иногда случалось, что Семенъ по цѣлымъ днямъ проводилъ на дворѣ, старательно надъ чѣмъ-то работая и оглушительно бухая топоромъ, но когда дѣло подходило къ концу, оказывалось всегда, что не только ничего не сдѣлано, но приходилось начинать все съизнова. И Семенъ такъ же угрюмо и съ тѣмъ же отвращеніемъ въ лицѣ принимался снова ожесточенно бухать топоромъ, словно покоряясь необходимости. Точно такъ же относился онъ и къ женѣ. Для него она была не другомъ, не товарищемъ по работѣ, даже не любовницей, а просто вещью, необходимостью, безъ которой и желалъ бы, но нельзя обойтись. И онъ терпѣлъ ее въ своемъ быту, обращаясь къ ней только тогда, когда это было нужно. Въ остальное время она для него какъ будто не существовала и онъ ее не замѣчалъ, замкнувшись въ себѣ и живя только для себя. Онъ даже не билъ ее, возвращаясь откуда-нибудь пьяный, а только односложно приказывалъ себя раздѣть, разуть и, улегшись съ ея помощью на постель, немедленно засыпалъ крѣпкимъ сномъ.
Однажды Прасковья попробовала возмутиться.
-- Да что я тебѣ раба, что ли, досталась?-- закричала она на него въ отвѣтъ на его приказаніе подать тулупъ.-- Такъ вотъ и побѣгу тебѣ, идолъ!... Пра, идолъ... Хоть бы слово когда по-людски молвилъ...
Она ожидала, что вотъ Семенъ разсердится, выругается, за косы оттаскаетъ,-- не тутъ-то было. Семенъ невозмутимо слѣзъ съ печи, досталъ тулупъ самъ и снова полѣзъ обратно, пробурчавъ что-то въ родѣ: "наплевать".
Понятно теперь, каково было Прасковьѣ жить съ такимъ мужемъ. Въ ней такъ и била черезъ край, такъ и кипѣла ключомъ яркая, живая молодость, она такъ и рвалась къ счастью, къ веселью, къ пѣснямъ, а вмѣсто того ей приходилось томиться въ одиночествѣ, молчать и видѣть предъ собой одно и то же угрюмое лицо, однѣ и тѣ же убогія стѣны...
-- Да хоть бы ты словечко когда вымолвилъ со мною!-- со слезами на глазахъ говорила она иногда Семену.
Семенъ на это кривилъ нѣсколько лицо, что у него означало усмѣшку, и молча уходилъ отъ жены.