Скоро у Прасковьи пошли дѣти. Она была этому рада и, обративъ на нихъ всю любовь, всю нѣжность своей порывистой натуры, нѣсколько успокоилась и перестала тосковать. Особенно любила она старшаго сынишку, Ѳедю, и когда ему случалось хворать, Прасковья ходила сама не своя, такъ что бабушка-Семениха, жившая съ нею по сосѣдству, считала нужнымъ пускать въ ходъ увѣщанія.
-- Нешто можно такъ-то, а?-- трубила она надъ убитой Прасковьей, покачивая головой.-- Вѣдь это смерть чистая!... Ты погляди на себя-то: въ гробъ краше кладутъ.
Впрочемъ эти увѣщанія ни капельки не дѣйствовали на Правковью и она по-прежнему сходила съ ума при каждой болѣзни Ѳедюшки.
Однако, хотя съ дѣтьми Прасковьина душа успокоилась и Прасковью не тянуло уже такъ неудержимо на улицу, въ народъ, поболтать и посмѣяться,-- жить ей стало тяжелѣе. О пѣсняхъ и нарядахъ некогда было и думать,-- надо было работать изо всѣхъ силъ, чтобы прокормить ребятъ и поддержать убогое хозяйство. И Прасковья дѣйствительно изъ силъ выбивалась, чтобъ и хлѣбы испечь во-время, и холстовъ ребятамъ наткать, и подати въ срокъ внести, и сѣмянъ на весну раздобыть, и мало ли еще чего... На Семена же съ его неповоротливостью и неохотой ко всему разсчитывать было нечего. При такой лихорадочной дѣятельности Прасковьи семья Семена нѣсколько лѣтъ просуществовала если и не особенно счастливо, то во всякомъ случаѣ удовлетворительно. По крайней мѣрѣ и недоимокъ не было, и ощутительной голодухи терпѣть не приходилось. Но чѣмъ дальше, тѣмъ болѣе уставала Прасковья и дѣла становились хуже. Хозяйство Семена падало.
Первою бѣдой былъ неурожай,-- едва-едва собрали на сѣмена. Пришлось занимать; въ волостномъ попросили отсрочки. Потомъ явился какой-то заморскій жукъ, который выѣлъ всю ниву начисто, такъ что хлѣба опять не хватило на годъ. Наконецъ, на сцену выступилъ грозный "укціонъ" -- предвѣстникъ крестьянскаго раззоренія и полной нищеты. Первою жертвой аукціона была добродушная Пеструшка, нѣсколько лѣтъ кряду кормившая всю семью жиденькимъ, отъ безкормицы, молочкомъ; за нею пошелъ гнѣдой меринъ и два барана. Прасковья, когда ихъ уводили со двора, чуть не сошла съ ума и каждый разъ послѣ этого, проходя мимо опустѣвшаго, раззореннаго сарая, падала гдѣ-нибудь на навозную кучу и начинала причитать до безпамятства. Иногда она забывалась до того, что хватала вечеромъ доёнку съ ломтемъ хлѣба и шла подъ сарай, представляя себѣ, какъ на встрѣчу ей раздастся ласковое мычанье, какъ потомъ изъ хлѣвушка выглянетъ большая голова съ добрыми глазами и сунетъ ей въ руку свою теплую, влажную морду, надѣясь найти тамъ кусокъ хлѣба съ солью... Но, придя подъ сарай, Прасковья вдругъ вспоминала, что кромѣ пѣгой кобылы, съ трудомъ пережевывающей слеглое ухоботье, никто ее тамъ не встрѣтитъ, и съ плачемъ возвращалась домой.
-- Мамушка Пеструшку подоила! Мамка молочка намъ дастъ!-- кричали ребятишки, весело встрѣчая мать.
Но Прасковья, скрѣпя сердце, прикрикивала на голодныхъ дѣтей и садилась куда-нибудь въ уголъ, чтобъ они не видѣли ея мучительной тоски и жгучихъ слезъ отчаянія.
Случалось и такъ, что не вытерпитъ Прасковья и оттаскаетъ ребятъ за волосы. И жалко ей ихъ, и злость беретъ... Оттаскаетъ, а у самой тоска еще пуще займется въ груди, такъ что и вздохнуть не въ мочь. Тяжело было. Работа валилась изъ рукъ, ни на что глядѣть не хотѣлось, а раззоренное хозяйство становилось противно до безконечности.
Семенъ переносилъ нужду хладнокровнѣе. По обыкновенію, отъ него нельзя было добиться ни одного слова жалобы, ни вздора, и въ самыя тяжелыя минуты своей жизни онъ ограничиваяся тѣмъ, что уходилъ въ кабакъ. Тамъ онъ выпивалъ косушку или двѣ на заложенную дугу, возвращался домой и залегалъ на печь. Въ тяжеломъ снѣ безъ грезъ горе забывалось; не слышно было ни причитаній жены, ни плача дѣтей, и потому такое времяпровожденіе было самое блаженное для Семена, облегчая хоть на. мгновеніе тяжесть его положенія. Такимъ образомъ ему все-таки было легче, тогда какъ на долю Прасковьи выпадало самое тяжелое, самое горькое...
Выбившись изъ силъ въ бѣготнѣ по людямъ, чтобы занять фунтикъ хлѣбца, промерзнувъ нѣсколько часовъ на рѣчкѣ за стиркою грязнаго, вонючаго тряпья, Прасковья иногда накидывалась съ бранью на мужа, желая хоть немного облегчить свое сердце отъ накопившейся въ немъ тоски и злобы.