-- Что ты насъ съ голоду-то моришь, злодѣй!-- кричала она, захлебываясь отъ слезъ.-- Аль не видишь, что1 ребята-то околѣваютъ, какъ щенята? Безсовѣстный! Нѣтъ, чтобы раздобыть какъ-нибудь, приспособиться,-- ему бы только на чужой шеѣ выѣзжать.
Семенъ, обыкновенно, молчалъ, но, наконецъ, упреки жены задѣли его за живое. Онъ сталъ огрызаться.
-- Замолчи ты, баба, отъ грѣха!-- угрюмо говорилъ онъ ей.-- И безъ тебя тошно, а тутъ ты еще назоломъ лѣзешь. Безъ тебя ровно не знаю. Слышь, говорю, замолчи, а то вотъ возьму возжи, да возжами-то...
И если Прасковья не унималась, Семенъ вправду бралъ возжи и такъ же равнодушно, какъ выпивалъ въ кабакѣ шкаликъ, принимался стегать жену.
Наплакавшись и наругавшись досыта, Прасковья успокоивалась и принималась за свои обычныя дѣла. Накинувъ на себя дырявый тулупъ, въ грязномъ затасканномъ сарафанишкѣ, въ бахилкахъ на босу ногу бѣжала она по сосѣдямъ выпросить картошки или хлѣба. На улицѣ вьюга несется, обсыпая колючими иглами лицо и руки, ноги вязнутъ въ рыхломъ снѣгу по колѣна, кругомъ эти не видно, а она бѣжитъ себѣ впередъ, помня и думая только объ одномъ -- объ оставленныхъ дома ребятишкахъ. Но поиски ея по большей части всегда оказывались тщетными: въ одномъ мѣстѣ отвѣтятъ, что сами все пріѣли и идутъ въ кусочки, въ другомъ -- покажутъ остатокъ лебеднаго хлѣба, въ третьемъ -- еще хуже... Измученная, усталая, отупѣлая, шла она домой. Ребятишки встрѣчали ее въ сѣняхъ.
-- Отойдите отъ меня, проклятые!-- задыхаясь, кричала она на нихъ и безъ памяти падала на лавку.
-- Что, мамушка, не достала видно хлѣбца?-- подходилъ къ ней ласковый, смышленый Ѳедюшка, ея любимецъ.
Голосъ сынишки приводилъ ее нѣсколько въ себя, и она начинала безумно рыдать... Разъ ребятишки ея чуть было не померли. Ходила она къ писарихѣ полы мыть и получила за работу полкоровая горячаго, только-что вынутаго изъ печи, хлѣба. Обрадовались ребята хлѣбу, наѣлись досыта, а вечеромъ сдѣлались съ нимъ корчи и духъ захватило... Прасковья страшно перепугалась, но ребятишки какъ-то само-собой "отходились" и выздоровѣли. За то Семенъ опять взялся за возжи и отхлесталъ жену за то, что будто бы нарочно хотѣла "окормить" ребятъ.
Этою же зимой у Прасковьи родился еще сынишка. Но онъ не долго маялся на бѣломъ свѣтѣ: съ пятаго дня рожденія сталъ онъ пухнуть, раздулся и померъ. Когда его снесли на погостъ, Прасковья даже облегченіе почувствовала,-- такъ тяжело ей было кормить и няньчить шестерыхъ ребятъ.
А между тѣмъ, несмотря на эту одуряющую, безысходную нужду и тысячи мелкихъ, но мучительныхъ заботъ, среди которыхъ жила Прасковья,-- въ ней не совсѣмъ еще замерла жажда жизни, порывы молодости. По-временамъ эта, тлѣвшая въ душѣ ея, искра ярко вспыхивала и тогда Прасковья оживлялась, не прочь была поболтать, посмѣяться, посудачить. На измученномъ лицѣ ея появлялась искренняя улыбка, смѣхъ звучалъ неподдѣльно-весело и звонко, на языкъ само собою просилось задорное словцо. Способность увлекаться и желать еще не совсѣмъ утратилась, и всякія мелочи, которыя красятъ жизнь, попрежнему занимали ее и трогали до слезъ. Однимъ словомъ, на Прасковьино несчастье, нужда не пришибла окончательно ея молодости, и ея порывистая, увлекающаяся, но слабая натура всегда была способна свихнуться предъ всякаго рода соблазнами. А соблазновъ кругомъ было много.