-- Эхъ, батюшка! и безъ васъ знаю, что Богъ! Богъто Богъ, а самъ не будь плохъ... Вамъ хорошо, вы живете... какъ монахъ въ кельѣ, подъ елью. А у меня, о. Симеонъ, жена, ребята... поневолѣ о земномъ подумаешь. Ну и времена, мое почтеніе! Ужъ скорѣе бы, какъ-нибудь кончалось... такъ или эдакъ, все равно!
Онъ уѣхалъ, а батюшка отворилъ всѣ вьюшки, чтобы выпустить спиртной духъ, и долго ходилъ взадъ и впередъ по своей тихой горенкѣ. Все думалъ-думалъ... И думалъ о томъ, что онъ тоже не знаетъ, куда ему податься... и что правъ-то не онъ, старый попъ, въ своемъ фарисейскомъ отчужденіи отъ всего земного, а тѣ безумные мальчики и дѣвочки, которые, не жалѣя юной жизни своей, силятся отворить отъ вѣка запертую дверь.
Звонкіе переливы колокольчиковъ почтовой тройки, увозившей станового, еще не успѣли затеряться въ грустномъ безмолвіи полей, какъ по Яругину невѣдомыми путями уже расползались тревожныя вѣсти. Въ 40 верстахъ отъ Яругина, за Княжьей степью, громятъ помѣщиковъ... къ барину Пчелищеву пріѣхали для охраны четверо стражниковъ... а князь Чубатовъ-Терскій самъ прибылъ изъ Петербурга въ свое имѣніе и привезъ съ собой цѣлый возъ ружей и револьверовъ, которые розданы всѣмъ служащимъ.
-- И что такое?-- толковали мужики.-- Ничего у насъ не слыхать, все, слава Богу, тихо, по-хорошему, а они какую-то охрану выдумали. Что мы, разбойники, что ли? Ужъ ежели землѣ отойдтить, такъ ужъ тутъ охраной ничего не подѣлаешь, отойдетъ по закону, а отъ охраны только одно безпокойство. Извѣстно, народъ пьяный, сытый, бездѣльный, зачнутъ безобразить, дѣвокъ портить, куръ воровать... Неладно это!
А Болванычъ, точно подстрѣленный пѣтухъ, ковылялъ по селу и всѣмъ по секрету сообщалъ:
-- Слыхали? Началось... Скоро и намъ "знакъ" подадутъ. Я вѣдь говорилъ!
На эти слова кое-кто плевался и отмахивался рукой, но иные задумывались и посматривали въ сторону Пчелищевской усадьбы, которая теперь казалась таинственной отъ того, что тамъ сидѣли стражники.
-----
Подъ вечеръ въ школу явился Яфанка и не вошелъ потихоньку, какъ всегда, съ осторожнымъ покашливаніемъ и оібиваніемъ лаптей въ сѣнцахъ, а ворвался прямо въ комнату учителя, увидѣлъ его за книгой у стола и просіялъ.
-- Живы?.. А я ужъ думалъ...