-- Вотъ чортъ дикій!-- захохотали мужики.-- Стражники тебя не поперли оттеда?
-- А мнѣ что стражники? Плевалъ я на нихъ... Я прямо къ управляющему... Хошь, говорю, сичасъ бунтъ сдѣлаю? Онъ мнѣ стаканъ... да другой -- во какъ!
-- Брешешь, Алала. За что онъ тебѣ подносить будетъ?
-- А энто видали?-- опять по-пѣтушиному закричалъ Алала.-- Гори-итъ! То же и прочимъ будетъ. Я управляющему говорю: что, ваше степенство, поцарствовали? А онъ мнѣ сичасъ стаканъ...
-- То-то они и стражниковъ-то нагнали...-- угрюмо проворчалъ сердитый мужикъ.-- Чуютъ... а мы въ ограду языки трепать ходимъ!
Тошная, противная жуть стѣснила сердце учителя. Онъ какъ-то всѣмъ своимъ нутромъ вдругъ почувствовалъ, что обрывается тонкая связь между нимъ и этой хохочущей надъ враньемъ Алалы толпою, что опять они отъ него уходятъ, и уже нельзя ихъ остановить, нельзя бороться съ грознымъ, слѣпымъ, стихійнымъ, что смотрѣло изъ черной глуби небесъ страшнымъ, кровавымъ окомъ... Ляксанъ Ляксанычъ тихо отдѣлился отъ мужиковъ и исчезъ въ потемкахъ. Никто не замѣтилъ его ухода.
Огонь у батюшки уже погасъ, и теперь только одно зарево, точно огромное красное знамя, колыхалось надъ далекими полями. Было страшно тихо, и въ этой настороженной тишинѣ особенно отчетливо слышался тяжелый топотъ мчавшейся галопомъ лошади. Кто-то ѣхалъ. Все ближе, ближе... и у самой школы учитель чуть-чуть не наскочилъ на верхового. Хотѣлъ было посторониться, но тотъ уже остановился и спрыгнулъ на земь. Лошадь прерывисто дышала.
-- Кто это?-- съ испугомъ спросилъ Ляксанъ Ляксанычъ.
Человѣкъ тоже испугался и метнулся въ сторону. Потомъ вглядѣлся и срывающимся голосомъ сказалъ:
-- О, Господи!.. Да это вы, Ляксанъ Ляксанычъ? А я гляжу -- въ окнахъ темно, думалъ, вы спите. Я къ вамъ!