Передохнувшая лошадь затопотала обратно, и скоро ея мѣрный шагъ замеръ вдали, проглоченный тишиною полей. Зарево все еще багровѣло, но слабѣе. "Кольцомъ идетъ!" -- подумалъ учитель.-- "Скверно!.. все одно къ одному"... Онъ вспомнилъ, какъ они давеча хохотали съ Яфанкой, и ему стало грустно. Такъ оно все и идетъ, послѣ радости -- печаль, послѣ веселья -- слезы. Вошелъ въ школу, заперся, не зажигая огня и не раздѣваясь, легъ на кровать и сталъ думать. Было все равно. Уходить онъ никуда не будетъ. Хоть бы зародышъ какой-нибудь организаціи оставитъ, а безъ него все окончательно разлѣзется и расползется и будетъ... Алала! Нѣтъ, уходить теперь безсмысленно и не нужно. Надо оставаться на своемъ посту до конца.
И съ этимъ рѣшеніемъ Ляксанъ Ляксанычъ сразу успокоился, стало даже весело. "Все на свѣтѣ Алала!" -- повторилъ онъ съ усмѣшкой почему-то засѣвшее въ головѣ слово. "А какой славный парнюга -- Степа,-- у Марьи Ивановны такихъ много. Ну, что же, а у меня Яфанка"... Передъ глазами ярко нарисовалась широкая, вся въ веснушкахъ, ухмыляющаяся Яфанкина рожа съ загадочнымъ звѣринымъ взглядомъ -- и на этомъ онъ крѣпко заснулъ.
А Яфанка тоже долго не спалъ въ своей душной избѣ, объ учителѣ думалъ. Хотя послѣ веселаго вечера въ школѣ онъ успокоился, но какая-то заноза въ душѣ осталась. Ворочался, жмурился изо всѣхъ силъ, старался скорѣе заснуть, а въ глазахъ качались багровые столбы далекихъ пожаровъ, или таращилась сердитая физіономія станового, какимъ онъ запомнился Яфанкѣ во время обыска, или мелькала грустно-насмѣшливая улыбочка учителя. "Небось, не дадимъ, Ляксанъ Ляксанычъ!" -- шепталъ Яфанка, сжимая кулаки.-- И вдругъ откуда-то издали, точно назойливое гудѣніе комаровъ, тоненькіе переливы колокольчиковъ... идутъ!.. Яфанка сломя голову скатывался съ лавки, топая босыми пятками, летѣлъ на улицу и слушалъ. Ничего!.. Возвращался, а съ печи, какъ бѣлое привидѣніе, глядѣлъ Никита,
-- Батя, не спишь?
Но привидѣніе быстро исчезало, и, притаивъ дыханіе, стараясь не шевелиться, Никита дѣлалъ видъ, что крѣпко и беззаботно спитъ. Только разбуженная Аленка громко зѣвала спросонья и ругалась.
-- И чего васъ носитъ окаянная сила? То Митроньку не чаешь, какъ угомонить, а то эти тутъ взгомонятся, да хлопаютъ, да не знаю, чего ищутъ, вихорь васъ унеси! Надрыхнутся днемъ лодыри гладкіе, вотъ и колобродятъ по ночамъ.
И такъ нѣсколько дней подрядъ призрачные колокольчики не давали спать Яфанкѣ; наконецъ, однажды, они зазвенѣли уже по-настоящему. Какъ только онъ убѣдился, что это не во снѣ ему бредится, такъ сейчасъ же стащилъ съ полатей, что попало подъ руку изъ одежи, наскоро нахлобучилъ шапку, выдернулъ колъ изъ плетня и помчался къ школѣ.
Дѣло было, должно быть, уже подъ утро, потому что на дворахъ особенно звонко и настойчиво горланили пѣтухи, но густая тьма еще висѣла надъ селомъ, и оттого необычнояркими, тревожно-зовущими казались освѣщенныя окна въ школѣ. Увидѣвъ эти огни, Яфанка больше ни о чемъ не раздумывалъ и, припадая къ землѣ, озираясь во всѣ стороны, какъ степной волкъ, удирающій отъ погони, метнулся къ церковной сторожкѣ.
Темно... Дверь на щеколдѣ... Спитъ Дармостукъ. Ну ладно, Яфанка и безъ него знаетъ, что дѣлать. Цѣпляясь босыми ногами за выступы кирпичей, полѣзъ на ограду, сорвался и больно ссадилъ себѣ ноготь. Наплевать!.. Ну-ка, еще разъ! Ничего, долѣзъ до столбунца, перевалился грудью черезъ стѣнку, готово! Холодныя плиты надъ могилами какихъ-то забытыхъ покойниковъ непріятно впились въ разгоряченныя подошвы. Вотъ и ржавый чугунный столбъ, глубоко врытый въ землю; смутно чернѣетъ и тянется отъ него кверху веревка. Торопливо рветъ ее Яфанка, зубами и ногтями распутываетъ узлы... Крѣпко завязываетъ старый чортъ! Наконецъ, распуталъ. Намоталъ на руку, новисъ на ней всѣмъ тѣломъ, раскачивается. Бум-мъ! И судорожные, заикающіеся крики набата, какъ вспугнутыя, одичалыя птицы, понеслись надъ селомъ.
-- А-а-а, а-а, а!.. охъ! А-а-а, охъ, охъ!..