Становой, въ шинели и ботинкахъ, хмуро сидѣвшій у стола въ ожиданіи, когда приготовится къ отъѣзду учитель, вздрогнулъ и насторожился.
-- Что это такое?.. Пожаръ?
Урядникъ выскочилъ на крыльцо и вернулся съ испуганнымъ лицомъ.
-- Никакъ нѣтъ, в-діе! Нигдѣ не видать...
Становой, стараясь казаться равнодушнымъ, поднялся, поглядѣлъ въ одно окно, въ другое, и опять сѣлъ. Покосился на учителя; тотъ спокойно завязывалъ что-то въ узелокъ.
-- Прошу васъ поторопиться, г. Сергѣевъ! Я уже полчаса жду.
А колоколъ все кричалъ и охалъ -- "а-ахъ, ахъ-охъ, а-а-а, охъ, охъ, охъ!"... И въ тактъ его задыхающимся воплямъ, съ радостно-бьющимся сердцемъ Александръ Александровичъ думалъ: "это Яфанка, это Яфанка!"...
-- Народъ сюда бѣжитъ, в-діе!-- крикнулъ кто-то изъ сѣней.
Становой поблѣднѣлъ, рѣзко двинулъ столомъ и въ первый разъ прямо взглянулъ въ глаза арестованному.
-- Я готовъ!-- сказалъ учитель, и становому почудилось, будто въ глазахъ у него проскользнула презрительная усмѣшка. Усталость отъ безсонной ночи, досада на безпокойную службу, жуткое ожиданіе какой-то бѣды, о которой кричалъ набатъ,-- все исчезло; осталась только одна холодная злость; захотѣлось унизить, оскорбить этого мальчишку, показать ему свою власть, да побольнѣе, чтобы струсилъ, чтобы пересталъ улыбаться и презирать...