-- А откуда тебѣ это извѣстно?-- оказалъ сердитый мужикъ, который недавно спорилъ съ Ляксаномъ Ляксанычемъ.
-- Э, братъ, мнѣ все извѣстно! Не таковскіе, чтобы жечь. Какую птичку то ноне упустили ночью? Въ рукахъ вѣдь была... упустили!
-- Да это ты насчетъ чего, пьяная морда?
-- А насчетъ того!.. Тамъ-то, тамъ-то перепугались... прихожу,-- на управителѣ лица нѣтъ!.. Что это у васъ, говоритъ, забастовка, что ли? Мы всю ночь не спали. Э, баринъ, говорю, небо-ось, теперича ничего не будя! Самаго главнаго забастовщика, учителя-то нашего -- тю-тю, нѣту ужъ! Увезли! Онъ съ радости сичасъ мнѣ стаканъ...
-- Это, стало быть, ты въ переносчикахъ у нихъ? Тажъ! Смотри, Алала, кабы тебѣ голову за такія дѣла не свернули!
-- А чего мнѣ переносить? Переносить-то нечего... Въ прочихъ мѣстахъ вонъ что дѣлается: и везутъ, и несутъ, а вы около эдакаго добра сидите -- и хоть бы курицу какую... У князя-то, у Чубатова,-- пятнадцать тыщъ десятинъ, а? Придутъ съ Задонья, подѣлятъ,-- и очень просто! А вы учителя -- и то упустили...
Сердитый мужикъ всталъ... Алала отпрыгнулъ и, качаясь, пошелъ прочь. Слышно было, какъ онъ смѣялся, бормоталъ что-то, потомъ визгливо и нескладно затянулъ длинную пѣсню о томъ, какъ
Царь съ царицею прощался,
Горьки слезы проливалъ...
-- Напрасно ты его шуганулъ, Стигнѣичъ!-- сказалъ Ѳедотычъ сердитому мужику. Пустой онъ человѣкъ, пропитая душа. Съ него и взыскивать-то нечего, изболтался весь, какъ худая цыгарка.