-- А можетъ, онъ тоже... ихнюю руку тянулъ? Дескать, покуда судъ да дѣло, помажу ихъ, глаза отведу,-- и останутся ни съ чѣмъ!
-- Н-ну!.. А може, и правда! Кто ихъ знаетъ? Чужая душа -- темный свѣтъ...
Задумывались. Блѣднѣла и отходила вдаль личность учителя; блѣднѣли и стирались его уже полузабытыя слова.
-- Стой, ребята, чего я не пойму: кто это тогда въ набатъ звенѣлъ? Съ чего оно, это самое началось?
-- И сказалъ бы, малый, и самъ не знаю. Слышу: тревогу бьютъ, я выскочилъ,-- народъ бѣжитъ; кричатъ -- стражники пріѣхали учителя забирать, выручай! Я и побѣгъ...
И-эхъ, да груди твои бѣлы мому сердцу сухота-а!..
Послѣ обѣда народу на улицахъ стало еще больше. Распространился слухъ, что Алала съ ребятами -- Адріашкой Пѣтуховымъ, Семкой Рыжихъ и другими, такими же "отчаюгами", достали гдѣ-то ведро водки и всѣхъ поятъ подъ ветлами у гамазеи. Ринулись туда. Оказалось правда, и совершенно уже пьяный Алала, кривляясь и хвастаясь, разсказалъ, что они ходили на барскій дворъ "охранять", обѣщали, что погрома не будетъ, и управляющій далъ имъ "за охрану" синюю бумажку. Надъ этимъ много хохотали, а ведро скоро выпили, и кто-то предложилъ итти къ Хряпину, потребовать и съ него. Къ молодежи присоединились мужики, и буйная, хохочущая, кричащая толпа подъ предводительствомъ Алалы двинулась по селу.
Хряпинъ сидѣлъ въ своей просторной, чистой горницѣ и пилъ чай съ семействомъ, когда подъ окнами послышался шумъ, перевитый пронзительнымъ, жуткимъ свистомъ. Хряпинъ поперхнулся и уставилъ на жену округлившіеся глаза. Та бросилась къ окну.
-- Ой, Иванъ Сидорычъ, ребята пришли! Да пьяны-и, да страшны-и!
Хряпинъ заметался по избѣ, ища мѣста, куда бы спрятаться, а въ окно уже сыпался дробный стукъ, и явственно слышны были крики: