-- Эй, Иванъ Сидоровъ, выходи! Міръ требуетъ!..
Вся спѣсь разбогатѣвшаго мужика разомъ слетѣла съ Хряпина. Представилось что-то ужасное: колья, кулаки, переломанныя ребра -- всѣ кровавыя подробности жестокаго деревенскаго самосуда. Маленькій, жалкій, еле волоча ослаошія ноіги, онъ вышелъ на крыльцо. Но увидѣлъ добродушно-пьяныя лица, смѣющіеся рты, Алалу впереди всѣхъ съ шапкой въ рукахъ -- и ободрился.
-- Вы что? Чего вамъ требуется?-- храбрясь, спросилъ онъ.
-- Мы... Съ праздничкомъ проздравить пришли!-- смѣшливо сказалъ Алала и оглянулся назадъ: дескать, хорошо ли? Въ толпѣ захохотали.
-- Съ праздничкомъ, стало быть...-- повторилъ Алала. На ведерко бы съ тебя... Какъ полагается...
-- Какъ? Чего такое?-- притворился, что не понялъ, Хряпинъ.
-- Ну, будя зубы-то заговаривать!-- закричалъ Адріатика Пѣтуховъ, протискиваясь къ крыльцу. Не глухой, чай! Давай на ведро, да и вся недолга...
-- Постой, постой, милый, чего ты эдакъ?-- перебилъ его Алала.-- Мы по-Божьему... по-хорошему... Самъ знаешь, Иванъ Сидорычъ, какія времена-то?.. Прекорошеніе повсемѣстно... А мы, стало-быть, по-сусѣдски, любя... Намъ давеча Пчелищенскій управитель и то пятишну вынулъ -- слова не сказалъ... Ужли-жъ ты пожалѣешь? У те добра-то болѣ, чѣмъ на пятишну. Уважишь насъ -- и мы те уважимъ. Ниточки не пропадетъ -- во-какъ!
-- Да куда вамъ пятишну?-- отчаянно возопилъ Хряпинъ. Ну, четвертуху, такъ и быть... жертвую! А пятишну... да вѣдь обтрескаетесь!
Опять захохотали.