Замелькали надѣваемыя шапки, всѣ хлынули къ лошадямъ, вваливались въ телѣги, заворачивали ихъ, сцѣплялись колесами, ругались. И среди этой безумной суматохи одиноко и жалко все еще слышался печальный голосъ Ѳомы Новичихина:
-- Попомните мое слово -- не будя толку! Не замѣсимши тѣста, пирога не спечешь!.. Ляксанъ Ляксанычъ правильно сказывалъ...
Послѣднія слова долетѣли до Яфанки. Онъ вернулся назадъ, подбѣжалъ къ Ѳомѣ и заглянулъ въ его лицо, слабо освѣщенное поднявшимся мѣсяцемъ.
-- Ляксанъ Ляксанычъ, говоришь? А идѣ онъ, Ляксанъ Ляксанычъ-то!.. Можетъ, его ужъ на свѣтѣ теперича нѣту... Коль они силкомъ, такъ и мы силкомъ... Земля и воля трудящему народу-у!-- внезапно и дико заревѣлъ онъ, подкидывая шапку вверхъ.
-- Ур-ра!-- отвѣтили ему откуда-то изъ кучи дугъ, телѣгъ, лошадей, бабъ, мужиковъ.-- Ѳома Новичихинъ остался одинъ, поглядѣлъ на кипящую, ревущую площадь и тихо побрелъ домой.
Загрохотали колеса, телѣги съѣзжали съ площади, бы равнивались въ длинный обозъ и одна за другою втягивались въ пустынную глубь полей, пронизанную сіяющей лунной пылью. Бабы пѣли пѣсни, мужики подсвистывали и подщелкивали, непрерывно ревѣла Адріяшкина гармоника, иногда двое или трое соскакивали на ходу съ телѣгъ и, топоча по твердой землѣ тяжелыми подковами сапогъ, пришлепывая лаптями, крутились въ бѣшеной пляскѣ. Мѣсяцъ равнодушно смотрѣлъ на поющій, хохочущій людской потокъ, струившійся по безпредѣльной, таинственно сіяющей равнинѣ, и вспоминалось ему, что въ далекія, давно исчезнувшія времена вотъ такъ же топтали землю другіе люди, другія ревущія и хохочущія полчища; и по ихъ слѣдамъ никла растоптанная трава, пламенѣло зарево пожаровъ, летѣли черныя тучи жаднаго, каркающаго воронья.
Телѣги гремѣли, Никита прислушивался къ этому однообразному грохоту и минутами самъ не зналъ, во снѣ это или на яву. Но нѣтъ, на яву!.. Куда ни погляди, впередъ или назадъ, вездѣ качаются дуги, дуги, мелькаютъ головы, болтаются спущенныя съ телѣгъ ноги. И гремятъ колеса... Сбылся сонъ Никиты!.. Эхъ, старуха, не дожила... Можетъ, она теперь вонъ тамъ, наверху, смотритъ изъ серебристаго тумана, радуется... И вдругъ Никита запѣлъ, какъ пѣвалъ когда-то въ старину. Запѣлъ безъ словъ, потому что давно позабылъ всякія слова, просто тянулъ что-то длинное, и странны были хрипучіе, ржавые звуки этой позабытой пѣсни.
Аленка и Яфанка оглянулись съ удивленіемъ; даже меринъ поднялъ уши и скосилъ голову назадъ.
-- Слышь, Аленка? Батя-то... поетъ!
-- Слы-ышу!