Замолчали. А Никита все пѣлъ, и съ грохотомъ катились, катились телѣги. Случалось, кто-нибудь по малосилью лошади далеко отставалъ; тогда весь поѣздъ останавливался и ждалъ отсталаго. Нужно было быть всѣмъ вмѣстѣ, связаннымъ одною неразрывною цѣпью, никто не долженъ былъ отступать. Но отступать никто и не думалъ. Крѣпка была цѣпь и сильна ея власть, а впереди, въ лунномъ туманѣ, вѣчнымъ и недостижимымъ призракомъ сіяла Божія земля...
Княжеская усадьба раскинулась на горѣ, которую огибала полукругомъ неширокая, но глубокая рѣка, въ весеннія половодья заливавшая огромное пространство. Теперь здѣсь чернѣли только косматыя шапки безчисленныхъ стоговъ сѣна съ густыми тѣнями подъ ними,-- похоже было, что это раскинулся на отдыхъ чей-то враждебно-притаившійся станъ. А наверху, въ усадьбѣ, точно повисшіе въ воздухѣ, мелькали желтые огни, лѣниво побрехивали собаки, ночной сторожъ звонилъ въ чугунную доску. Тамъ еще не спали.
Когда мужики увидѣли эти спокойные, добродушные огоньки и увидѣли высокій княжескій домъ съ колоннами, съ широкой террасой прямо надъ рѣкой, весь бѣлый, весь сверкающій въ лунномъ свѣтѣ, они всѣ сразу остановились и примолкли. Вотъ онъ, этотъ старинный, при Екатеринѣ еще строенный домъ, гдѣ гремѣли когда-то пышные пиры, сверкали фейерверки, стонали и корчились на конюшняхъ засѣкаемые на смерть рабы. Что-то страшное и таинственное было въ его бѣлыхъ колоннахъ, въ темныхъ извивахъ дикаго винограда, облѣпившаго бѣлыя стѣны, какъ змѣиная семья, въ огромныхъ, широкихъ окошкахъ, въ которыхъ смотрѣлся мѣсяцъ... И мужикамъ казалось, что такъ же страшна и таинственна была его жизнь, тамъ, внутри... Какими чарами, какой дьявольской силой онъ властвовалъ надъ всей округой многіе-многіе годы? И отчего руки сами собой тянутся къ шапкѣ передъ этими молчаливыми, бѣлыми стѣнами съ непонятною жизнью внутри? Разорить, растоптать ногами это старое гнѣздо!.. не будетъ гнѣзда, не будетъ и птицы, и уйдетъ оттуда старая жизнь, и останется одна голая земля...
Кто-то громко и крѣпко выругался. И минутное смущеніе прошло, и одинъ за другимъ мужики стали сворачивать на лугъ, мягко скатывались съ крѣпкой дороги на протоптанную скотомъ отаву, припускали лошадей къ стогамъ и слѣзали съ телѣгъ.
А домъ сіялъ, такой же спокойный и красивый, и мирно свѣтились тамъ желтые огни, и сонно звенѣла чугунная доска сторожа.
Рѣшено было оставить лошадей на лугу подъ присмотромъ бабъ и ребятишекъ, а самимъ итти въ усадьбу. Пустынный лугъ ожилъ и зашевелился. Бабы и ребята разсыпались между стогами, растаскивали сѣно лошадямъ, аукались, точно въ лѣсу. На самомъ берегу рѣки, черной и неподвижно дремлющей въ своихъ, заросшихъ кугой, берегахъ, вдругъ расцвѣлъ огненнымъ цвѣткомъ костеръ, потамъ другой, третій, и розово-дымчатые столбы заплясали, разсыпая искры, рядомъ съ черными шапками стоговъ.
Ночной сторожъ первый увидѣлъ это необычайное зрѣлище, наполнившее ужасомъ его старое сердце. Онъ бросилъ доску и съ крикомъ: "Студенты идутъ"... бросился къ службамъ. Этотъ крикъ, такой жуткій въ сіяющей тишинѣ ночи, переполошилъ всѣхъ. Огромный дворъ, залитый луннымъ свѣтомъ, зачернѣлъ бѣгущими, испуганными людьми. Метались, не зная, что дѣлать, разспрашивали другъ друга, женщины подымали съ постелей спящихъ ребятишекъ и тащили ихъ куда-то, хлопали запираемыя двери, звенѣли замки.
На шумъ выскочилъ управляющій. Онъ ужиналъ и второпяхъ не успѣлъ даже снять салфетки, которая болталась у него за воротомъ рубахи.
-- Что за крикъ? Горитъ, что ли?
Его окружили и дрожащими голосами, перебивая другъ друга, разсказывали, что слышали отъ сторожа.