-- Чего? Самъ становись, коли хошь! Ме-ме-ме! Уѣзжай отсюда, покуда цѣлъ! Мы тебя сроду не видали, какой ты есть... А туда же -- ме-ме-ме!
-- Да чего съ нимъ толковать -- разорить ихъ! Попили нашей крови, будя!
-- Молл-чать!
-- Пока зубы торчатъ! Слухай его, ребята, до завтра простоишь!..
Надъ годовой князя просвисталъ камень въ узорчатыя окна фонарика надъ подъѣздомъ. Красныя, голубыя, золотистыя стекла разноцвѣтнымъ дождемъ, нѣжно звеня, посыпались внизъ. Управляющій едва успѣлъ подхватить и оттащить князя въ сторону. И въ ту же минуту они оба были смяты и опрокинуты толпой, которая чернымъ потокомъ влилась въ домъ. За мужиками появились бабы и, мелькая бѣлыми онучами, проворныя, какъ мыши, расползлись по всѣмъ комнатамъ, отворяли шкафы, тащили на дворъ мебель, зеркала, посуду, бѣлье. Никто не обращалъ вниманія на князя, который сидѣлъ на ступенькѣ крыльца, свѣсивъ на грудь свою большую голову.
-- Поѣдемте, князь, отсюда!-- уговаривалъ его управляющій, щелкая зубами отъ нестерпимаго озноба, сотрясавшаго его тѣло.-- Ну, ради Бога, вѣдь это невозможно... Ну, что здѣсь дѣлать... вѣдь убьютъ!
Но у князя точно языкъ отнялся. Онъ сидѣлъ и молчалъ и тупо смотрѣлъ на разрушеніе своего родного гнѣзда, которое съ такой любовью строили и украшали его знатные предки.
Вотъ Гаврюха Помазокъ, обезумѣвшій отъ жадности, съ горящими глазами, вытащилъ дѣдовское кресло и важно разсѣлся въ немъ, пробуя его мягкость.
-- Что, Гаврюха, ловко?-- хохоча кричали ему изъ оконъ.
-- Важно! Чисто, малый, въ пуху сидишь. Сроду на эдакимъ не сиживалъ, въ кои-то вѣки довелось!