Одинъ портретъ возбудилъ сомнѣнія. На немъ былъ изображенъ красивый генералъ съ орлинымъ взглядомъ и пышными усами. Мужики столпились вокругъ него и пристально разсматривали. Яфанка высоко держалъ лампу.
-- Никакъ царь Лександра! Этого не трожь! Клади въ сторону!
Портретъ отложили. Князь всмотрѣлся, вскочилъ и бросился къ нему.
-- Отецъ! Подлецы, мерзавцы, негодяи, отца-то, отца-то хоть оставьте!
-- Отца? Слышь, ребята, это не царь, это отецъ его!
-- Отецъ? Это самый кровопивецъ-то? Сюда его, чорта, въ костеръ!
Тяжелый сапогъ Стигнѣича врѣзался въ полотно, дорогая золоченая рама треснула. Кто-то, сидя на корточкахъ, чиркалъ спичками, сверкнулъ огонекъ, поползла золотая змѣйка, зашипѣло и запищало сухое дерево. Потомъ сразу взвилось веселое пламя и жадно стало пожирать вельможъ, фрейлинъ, генераловъ, всю эту драгоцѣнную коллекцію блестящихъ представителей рода князей Чубатовыхъ-Терскихъ.
-- Негодяи! Варвары!-- рыдалъ князь, сжимая ладонями плѣшивый черепъ. Перестрѣлять васъ... перевѣшать... безъ по-ща-ды!
Костеръ разгорался, сыпалъ золотыя брызги, было что-то праздничное въ его веселомъ сверканіи, толпа становилась все шумнѣе и оживленнѣе, скидывали съ себя лапти, ситцевыя кофты, надѣвали шитыя золотомъ туфли, завертывались въ пестрыя турецкія шали.
-- Го-осподи! Добра-то, добра-то сколько-о!-- наивно изумлялся тонкій бабій голосъ.