-- Чего-жъ ты ругаешься, дяденька!-- возражалъ Яфанка робко.
-- Того!.. Зло меня беретъ, на васъ, на всѣхъ глядя!.. Эдакія дѣла въ Рассеѣ дѣлаются, а они сидятъ... У-у, грибы поганые! Тамъ, на войнѣ то, все разграбили, растащили, сколько народу перебили зря, своихъ -- кровныхъ, а они хоть бы что!
-- А чего-жъ дѣлать то, дяденька?
Іона подымался на своемъ одрѣ и вонзалъ въ Яфанку горящіе глаза. Страшный, сѣрый, костлявый, какъ смерть.... И, давясь кровавой мокротой, хрипѣлъ:
-- Чего дѣлать!. Глаза то продрать, да взять въ руки метлу хорошую, да всѣхъ ихъ смести въ кучу и зажечь... Чтобы духу ихняго не осталось!
Яфанка смотрѣлъ на полумертвое лицо Іоны, слушалъ страшныя слова, вмѣстѣ съ кровавыми брызгами вылетавшія изъ его прогнившей насквозь груди, и на него нападала жуть. А Настасья тихонько ему шептала:
-- Не слухай ты его, Яфанка, не слухай! Отъ болѣзни онъ это, кровь его душитъ,-- отъ нея, отъ крови, онъ и въ умѣ мѣшаться зачалъ... Охъ, и что я, горькая, буду съ нимъ дѣлать?
Но бывали дни, когда Іонѣ становилось немного легче; Грудь дышала вольнѣй, лихорадка, сжигавшая его тѣло, ослабѣвала. Онъ затихалъ, глядѣлъ на всѣхъ ласковыми глазами и съ передышками шепталъ:
-- Только бы мнѣ... до весны дожить... А то сейчасъ уйду... на теплыя моря. Скучно здѣсь... Душно. На солнышко бы... досыта наглядѣться...
И чѣмъ выше подымалось на небѣ солнце, чѣмъ длиннѣе становились дни, тѣмъ ярче разгоралась въ немъ мечта -- уйти въ какой-то ему самому невѣдомый свѣтлый край, бѣжать отъ темноты и бѣдности деревенскаго житья, отъ мутныхъ, назойливыхъ мужицкихъ будней. Онъ даже газетами пересталъ интересоваться и цѣлые часы лежалъ неподвижно, глядя въ закопченый потолокѣ, по которому бродили розовыя отраженія солнечнаго свѣта. Лежалъ... чему то улыбался. Грезилъ... И уходилъ все дальше и дальше отъ черной земли, пропитанной кровью и слезами.