-- Ужъ не говоритъ Іона то,-- разсказывалъ Яфанка учителю.-- Допреждя все ругался, а теперича вовсе замолчалъ. Вчерась я принесъ ему газету, говорю: "хощь, дяденька, прочитаю, какъ наши изъ подъ Мухтина бѣжали"? А онъ глаза выпулилъ, зубы ощерилъ и все пальцами, все пальцами чего-й-то ловитъ... Должно, ужъ скоро!
-- Жалко!-- сказалъ учитель.-- Хорошій мужикъ былъ. Надо сходить къ нему, провѣдать.
Они пошли вмѣстѣ съ Яфанкой. По дорогѣ купили въ лавочкѣ гостинца: банку липоваго меда и связку кренделей. Настасья, увидѣвъ учителя, взволновалась и засуетилась.
-- Іона, а Іона, глянь-кось, кто къ тебѣ въ гости пришелъ... Учитель! Подымись, родимый, сѣмъ, я тебя подъ крылья поддержу...
Послѣ яркаго-солнечнаго дня въ избѣ показалось темно и сѣро, какъ въ ямѣ. Было тяжко дышать; отъ запаха больного человѣческаго тѣла щипало въ ноздряхъ и мутило. Трудно было здѣсь жить, еще труднѣе умирать... Настасья силилась поднять Іону, который качался у ней въ рукахъ, какъ ржаной снопъ, и тупо смотрѣлъ передъ собою неживыми, стоячими глазами.
-- Не надо, Настасья. Пусть лежитъ. Что за церемоніи такія?
Но Іона уже услыхалъ голосъ учителя и, сдѣлавъ надъ собой страшное усиліе, пріободрился.
-- Никакъ Ляксанъ Ляксанычъ?..-- захрипѣлъ онъ.-- Вотъ это спасибо! А я ничего... я могу... Поправляюсь, Ляксанъ Ляксанычъ. Кашлять то... совсѣмъ ужъ пересталъ. Вотъ... ноги только... не дѣйствуютъ, анаѳемы... А то бы хоть сейчасъ... въ Ташкентъ...
Учитель съ жалостью и испугомъ смотрѣлъ на живого мертвеца. Задерживалъ дыханіе, чтобы не наглотаться зараженнаго, смраднаго воздуха. Съ трудомъ старался скрыть свое отвращеніе и стыдился этого отвращенія. А Іона все хрипѣлъ. Радовался, какъ ребенокъ, меду и баранкамъ, хотѣлъ показать, что онъ -- совсѣмъ молодецъ.
-- Ну-ка-съ, Настасья, заводи "желтую корову"... Попьемъ чайку съ медкомъ. Люблю я его... медъ то... Въ Ташкентѣ своихъ пчелъ заведу... Пріѣзжай тогда, Ляксанъ Ляксанычъ, въ гости... чай подъ яблонькой пить...