Онъ говорилъ, говорилъ, спѣша, захлебываясь, перескакивая съ одной мысли на другую, точно боялся, что вотъ-вотъ вылетитъ душа, и не успѣетъ онъ сказать всего, что нужно. Наконецъ ослабѣлъ и легъ... сѣрый, неподвижный, холодный... Только глаза были еще живы. Смотрѣли куда то далеко, чуть-чуть теплились тихимъ, радостнымъ свѣтомъ. Должно быть, видѣли что то большое, хорошее...
Когда учитель съ Яфанкой вышли отъ Іоны, на улицѣ имъ встрѣтилась Аленка. Красный платокъ, красная юбка, звенящія бусы, черная суконная шубейка. Сначала испуганно метнулась въ сторону, потомъ поглядѣла на учителя дерзкими, безстыжими глазами и захохотала. Дикая, шальная, точно зеленая лѣшачиха въ лѣсу. И послѣ тошной духоты Іоновой избы, гдѣ уже вѣяло ледяное дыханіе смерти и разложенія, было странно слышать этотъ буйный хохотъ, въ которомъ чуялась звѣриная радость жизни, звучалъ стихійный призывъ къ звѣринымъ наслажденіямъ.
-- Ишь ты, какая!-- усмѣхнулся учитель.-- Веселая!-- Это Аленка,-- сказалъ Яфанка нехотя, и ему вдругъ почему то стало стыдно за легкомысленное поведеніе сестры.-- Ей что? Ей все равно, хошь подохни всѣ... Мы съ отцомъ голодомъ сидимъ, а она... гуляетъ...
И въ первый разъ въ его пробужденномъ сознаніи встала вся жестокая правда ихъ разстроенной, распадающейся жизни, открылся весь ужасъ этого безсмысленнаго, безрадостнаго, полузвѣринаго существованія...
А Аленка стояла у воротъ и во все горло пѣла дикую, нескладную пѣсню:
А-и-ха-ха да и-хо-хошки!
Ахъ -- и былъ въ гостяхъ я д' у мамошки
А -- и хъ -- яна меня любила,
Сладкой водочкой поила...
-- Эхъ... Ляксанъ Ляксанычъ!-- вздохнулъ Яфанка.-- И, не находя словъ, чтобы выразить всѣ свои новыя мысли, отъ которыхъ трещала его голова, добавилъ: