-- Поглядишь на Іону то... ему никакъ лучше всѣхъ, будетъ...
Іона померъ въ розовое майское утро, сверкавшее огненной росою, звенѣвшее хрустальными трелями жаворонковъ. Яфанка пришелъ къ учителю съ торжественнымъ, просвѣтленнымъ лицомъ, отчего казался какъ будто и выше ростомъ и красивѣе.
-- Ну, Ляксанъ Ляксанычъ, нашъ Іонъ Ѳедоровъ въ Ташкентъ поѣхалъ...
-- Умеръ?-- догадался учитель.
-- Похарчился... лежитъ! Да бѣлый! Да хорошій!..
-- Долго мучился?
-- И ни капельки... Вечерась я къ нему пришелъ, а онъ. мнѣ и шепчетъ: "Яфанка, наломай мнѣ завтра въ оградѣ, синели (сирени), дюже люблю, духъ отъ нея хорошій. Надышусь, мнѣ легче будетъ"... Ну, я нынче до свѣту всталъ... наломалъ ее во сколько. Спасибо, попъ еще спалъ, а то бы увидѣлъ, заругался. Принесъ ему, онъ весь, освѣтился. Въ руки то ужъ взять не можетъ, показываетъ, чтобы на подушку положилъ. Радъ до смерти... Дохнулъ разокъ-другой,-- гляжу, а онъ и померъ. Такъ въ цвѣтахъ и лежитъ... Чудной сталъ. Самъ на себя не похожъ...
Пошли къ Іонѣ. Онъ и правда былъ не похожъ самъ, на себя. Всѣ тревоги, всѣ заботы и ожиданія кончились. Лежалъ спокойный, счастливый, точно видѣлъ свѣтлые, легкіе сны. Пчела прилетѣла на запахъ сирени, жужжала у него надъ головой, пѣла ему послѣднюю весеннюю пѣсню. Приходили сосѣди, крестились, кланялись и молча заглядывали въ мертвое лицо. Гаврюха Помазокъ шумно вздыхалъ, осматривалъ всѣ углы своими хищными цыганскими глазами и шепталъ окаменѣвшей отъ горя Настасьѣ:
-- Самоваръ то, чай, продавать будешь? На что его тебѣ, одной то? Продай мнѣ, я хорошую цѣну дамъ.
-- Берите, берите! Все берите...-- безучастно отвѣчала Настасья.