Когда они вошли во дворъ, навстрѣчу имъ пронесся неистовый, звѣриный ревъ, отъ котораго у Никиты задрожали колѣнки. Онъ ослабѣлъ, руки, ноги повисли, какъ тряпки. Настасья пошла подъ навѣсъ одна.
Крики на минуту затихли. Стало слышно, какъ пѣла дудка,-- тонко, переливисто, жаловалась на что-то, по-человѣчески выговаривала... Или это, можетъ-быть, пѣли звѣзды, жаловались Богу, что имъ скучно, одиноко въ далекомъ небѣ?
Но вотъ опять и опять... Дикій, отчаянный вой издыхавшаго звѣря. Настасья торопливо подошла къ Никитѣ..
-- Ну, Никита, ты ужъ гдѣ-нибудь на дворѣ чтоли ночуй. Я ее сейчасъ въ избу переведу.
-- Го-осподи!.. Да что это такое?!
-- Ничего. Родитъ она.
-- Ро-одитъ?..
-- Видимое дѣло. Гасъ-те въ избѣ есть? Да соломки бы надо принесть. Не родить же ей, какъ собакѣ, на земи. Бѣги скорѣй, принеси охапку.
Страхъ прошелъ. Смѣнился удивленіемъ и тупой злостью, вмѣстѣ съ неопредѣленнымъ чувствомъ обиды. Хотѣлось ругаться, бить Аленку, да побольнѣй, сапогомъ въ лицо...
-- Да что же это она, стерьва... Ахъ, шлюха подлая?