-- Ну, иди, иди... Теперь ужъ нечего. Смотрѣлъ бы раньше!
Она пхнула его въ спину, и онъ неуклюже поволокся на гумно, стиснувъ зубы, бормоча безсвязныя угрозы невѣдомому врагу, который къ бѣдности и разоренію прибавилъ еще и стыдъ. Въ чемъ былъ стыдъ -- Никита и самъ хорошенько не зналъ; смутно чувствовалъ только одно: "Засмѣютъ"...
Настасья вернулась къ Аленкѣ. Сначала Аленка не хотѣла вылѣзть изъ-подъ саней, царапалась, кусалась и визжала, какъ дикая кошка. Но ласковыя Настасьины слова, теплыя, заботливыя бабьи руки разбудили въ одичалой Алениной душѣ что-то хорошее, давно забытое, и она вдругъ почувствовала всю свою заброшенность, все свое страшное одиночество въ этомъ огромномъ мірѣ, гдѣ она видѣла только бѣдность, грубость, бабью злость, мужицкую похоть...
-- Ой, мамушки!..-- заплакала Аленка.-- Да что же это такъ больно-то?.. Хоть бы помереть скорѣе!..
Настасья перевела ее въ избу. Когда Никита принесъ солому, тамъ уже кипѣла работа. Горѣла давно не зажигавшаяся лампочка; въ печи весело трещалъ хворостъ и грѣлся огромный чугунъ съ водой. Настасья съ засученными рукавами, съ дѣловымъ видомъ носилась по избѣ, прибирала, выметала, развѣшивала передъ огнемъ какія-то тряпки. Аленка, скрючившись, сидѣла на примостѣ, охала и стонала протяжнымъ, завывающимъ стономъ. Никита злобно на нее покосился,.
-- Куды солому-то?-- угрюмо спросилъ онъ.
-- Клади, клади здѣсь... Ногами-то не топчи. Да и ступай себѣ съ Господомъ...
Никита повернулся, опять поглядѣлъ на Аленку и сдѣлалъ къ ней шагъ.
-- У-у... подлюга!.. Такъ вотъ и пришибу... дьяволъ...
Онъ поднялъ кулакъ. Но Настасья бурей налетѣла на него, схватила за плечи и, вытолкнула въ сѣни.