-- Что ты, что ты, сбѣсился, что-ль?.. Святое дѣло, а ты съ чернымъ словомъ.... Иди, иди, батюшка... Какой же ты отецъ своему дѣтищу, коли въ эдакій часъ да съ нехорошимъ словомъ лѣзешь?
-- Отецъ онъ... чортъ нескладный!..-- простонала Аленка.-- Черезъ нихъ, черезъ идоловъ, я и гулять пошла... Сидятъ молчатъ... либо дрыхнутъ... чисто-въ гробу... Лѣшій онъ... а не отецъ!..
-- Шш, дѣвушка... Нешто можно отца клясть?.. Онъ вѣдь любя... Обидно ему... А ты стерпи, помолчи... Въ эдакій часъ помолчать надо. Скорѣй Богъ проститъ.
-- Охъ, Настасья, да скоро-ли?. Терпѣнья моего нѣту... Хоть бы онъ сдохъ, байструкъ проклятый, эдакъ черезъ него мучиться........
-- Окстись, окстись, Алена! Что это ты рабеночка неповиннаго эдакими словами?..Чай, онъ кровинушка твоя, рожоный твой....
-- Какой онъ мой? Притка его расшиби совсѣмъ.
-- Да чей же онъ, коли не твой?
-- А я почемъ знаю? Ихъ тамъ, чертей, много было... Какъ обниматься то, небось, всѣ лѣзутъ, а родить -- ни одного дьявола нѣту...
Она дерзко захохотала, но тутъ же схватила ее опять звѣрская боль, и въ страшныхъ корчахъ она завыла, заревѣла нечеловѣческимъ голосомъ.
Много было съ нею хлопотъ Настасьѣ. Аленка то кричала, ругалась, богохульствовала, то, смягченная ласковыми Настасьиными словами, никогда ею неслыханными, цѣплялась за Настасью, бѣшено цѣловала ей руки, просила, чтобы она ее пришибла. То покорно затихала, вся въ поту, смертельно блѣдная, съ пересохшими губами, то опять начинала ревѣть, биться, проклинать...