-- Что ты, что ты, Яфанъ?-- пробормоталъ удивленный и растерянный учитель.-- Съ чего это ты? Ну наерундилъ, одумался, а чего же ревѣть-то? Пойдемъ-ка лучше самоваръ разбандуримъ, чаю что-то захотѣлось, выпьемъ съ тобой по стаканчику за здоровье новорожденнаго...
Всхлипывая, сморкаясь и вытирая носъ подоломъ рубахи, Яфанъ побрелъ въ кухню. Съ трескомъ щепалъ лучину, гремѣлъ на всю школу трубой самоварной, а у самого въ душѣ была тошная сладкая боль оттого, что нѣтъ у него на языкѣ какихъ.-то нужныхъ словъ, что не понимаетъ его Ляксанъ Ляксанычъ и не можетъ понять, и не пойметъ никогда. Эхъ, если бы найти такія слова!..
Самоваръ поспѣлъ, сѣли чай пить, и долго опять изъ школьныхъ оконъ глядѣли на темное село бодрые, безсонные огоньки, смущая покой церковнаго сторожа Дармостука. Отзвонивъ часы, онъ по привычкѣ оборачивался нæ школу, чесался и сомнительно качалъ головой. "Сидитъ, учитель-то.. И чего сидитъ? Неужели все съ книжками? Чудное дѣло"... И, зѣвнувъ съ аппетитомъ, уходилъ въ свою душную сторожку досыпать.
Яфанка явился домой къ полднямъ. Никита ушелъ къ попу на счетъ крестинъ, бабы были въ избѣ однѣ. Аленка лежала съ ребенкомъ у груди, но, увидѣвъ брата, быстро поднялась и испуганно зашептала:
-- Охъ, Настасьюшка!.. Подь-ка-съ сюда ко мнѣ, чего я тебѣ скажу-то...
Настасья всполохнулась и, косясь на Яфанку, бросилась къ Аленкѣ, точно курица, почуявшая ястреба.
Яфанка понялъ, что его боятся, и это было ему пріятно. Онъ ухмыльнулся.
-- Чего вы... раскрылились! Гы-гы-гы... Чисто галчихи! Небось, не трону, не больно нужно. Дрянь всякая!..
-- А не нужно, такъ и помалкивай себѣ!-- сдержанно сказала Настасья. Извѣстно, это не мужицкое дѣло, стало-быть, и встрѣвать тебѣ сюда нечего.
-- Да я и не встрѣваю. Эка!.. Мнѣ-то что?