-- Кабы такой то, какъ Іона, это дай бы Господи!..-- вторила Настасья.-- Ужъ такого мужика, какъ покойникъ былъ, и не найтить другого... Что умный, что привѣтный -- и Боже мой... слова худого отъ него николи не слыхала... За что только Господь вѣку не далъ...
Она заплакала. Возбужденнаго водкой, разнѣженнаго тепломъ и уютомъ, который внесла къ нимъ съ собою Настасья, тронутаго ея слезами Никиту осѣнила новая мысль.
-- Э, будя, Настасья... чего тамъ!.. Слезами съ погоста не подымешь... А ты вотъ чего... слухай-ка... Заколачивай свою избу да иди къ намъ жить... Да ей-Богу! Мы рады будемъ! Яфанка! Аленка!.. а? Вы какъ? Настасью то... къ намъ бы?...
-- А то что жъ!-- отозвалась Аленка.-- извѣстно, шла бы! Чего одной то дѣлать въ пустой избѣ... а намъ бы замѣсто матери была!
Настасья перестала плакать и задумалась. Потомъ вытерла слезы и сказала.
-- Нѣтъ, милые мои, спасибо! На богомолье пойду. Вотъ продамъ кое-какое хоботье, соберу деньжонокъ и пойду. Въ Задонскій, къ Тихону-угоднику, потомъ въ Кеивъ схожу, къ печерскимъ мощамъ приложусь, а тамъ что Господь дастъ. Жива буду, вернусь, можетъ, и поживу у васъ, а помру -- стало быть, такое дѣло!
Яфанка молчалъ, жевалъ пирогъ и вдругъ захохоталъ такъ громко и неожиданно, что всѣ испугались.
-- Тьфу ты, анчутка неладный!-- воскликнула Аленка.-- Чего тебя притка разнимаетъ?
-- Да какже!-- сквозь смѣхъ вымолвилъ Яфанка. Все былъ Яфанъ-Яфанъ, а то вдругъ сталъ Хвеофанъ! Стало быть, Хвеофанъ, а по отцу -- Никитичъ, такъ и въ книгу записывали, Я -- Хвеофанъ Никитичъ, а крестникъ -- Митрофанъ Хвеофанычъ, а фамилія -- Дзюбины! Гы-гы-гы!..
-- Дуракъ -- дуракъ и есть!-- сказала Аленка и стала перепеленывать ребенка. Яфанка быстро сорвался съ мѣста и подошелъ къ ней.