-- Ну-ка, ну-ка, покажъ крестника-то! Ишь ты какой... Удалый! Я его держу, а онъ на меня гляди-итъ! Призналъ, значитъ, что родня... гы-гы-гы!... И вѣдь голоса не подалъ... только однова, какъ попъ его въ воду чебурахнулъ, а онъ по-котячьи: увя-увя!.. Митрофанъ Хвеофанычъ Дзюбинъ... гы-гы-гы...
И, внезапно насупившись, прибавилъ:
-- Попробуй только, тронь теперича кто,-- такъ морду и разворочу!...
-----
Вскорѣ послѣ крестинъ Настасья ушла на богомолье, и заколоченная изба ея осталась безмолвная и пустая, съ закрытыми глазами, какъ холодный мертвецъ. Первые дни пусто было и у Сухарей, но понемногу дѣло наладилось. Новый человѣкъ принесъ съ собою новую жизнь съ новыми звуками, новыми голосами и новыми заботами. Аленка какъ-то сразу превратилась изъ непутящей дѣвки въ жадную, горластую бабу и какъ прежде все тащила изъ дому, такъ теперь все собирала въ домъ, съ утра до вечера ругаясь съ сосѣдками изъ-за всякихъ пустяковъ. Неустанными заботами и грызней она привела въ порядокъ разоренное хозяйство, заняла гдѣ-то соломы, чтобы подкормить мерина, а Никиту и Яфанку ѣла поѣдомъ, будила ихъ до свѣту и посылала работать. Въ избѣ стало чище, привѣтливѣе, на столѣ каждый день появлялся обѣдъ, мужики по праздникамъ надѣвали чистыя, крѣпкія рубахи. Но Никитѣ и Яфану новые порядки не очень нравились; они часто втихомолку ворчали на Аленку и называли ее "вѣдьмой" и "змѣищей".
-- Ишь ты, какая барыня завелась!.. Бу-бу-бу... Приволокла въ домъ пащенка и командуетъ: работай ей! Сама накашляла на свою шею, сама и корми, а на отца то нечего надѣяться,-- бу-бу-бу...
Эти слова долетали до чуткихъ ушей Аленки, и она вся въ мылѣ, въ пару, прямо отъ стирки, фертомъ выскакивала изъ избы.
-- Ты чего буянишь, лапоть старый? Пащенокъ-пащенокъ! А я вотъ возьму да и уйду съ пащенкомъ въ городъ, въ кухарки, издыхайте тутъ безъ меня, лодыри бездомовные.
На дворѣ сразу водворялась мертвая тишина, и, немного погодя, Аленка уже слышала, какъ Никита бунилъ на улицѣ, вымещая свою досаду на меринѣ: "Н-но, падла, растопырился тута... Ид-ди"!
Какъ ни сердились Никита и Яфанъ на Аленку, но передъ угрозой унести "пащенка" въ городъ смирялись оба. Съ "пащенкомъ" никто не хотѣлъ разставаться; маленькій Митронька, самъ того не подозрѣвая, снова связалъ разлагающуюся семью Сухарей и своими сморщенными кулачонками крѣпко держалъ ихъ другъ около друга. Онъ сдѣлался общимъ любимцемъ, и когда Никита смотрѣлъ, какъ Митронька ворочался въ зыбкѣ, дрыгая руками и ногами, по его заскорузлому лицу бродила странная улыбка,-- отблескъ какихъ то неясныхъ, но веселыхъ воспоминаній. О Яфанкѣ и говорить нечего: онъ совершенно серьезно относился къ своимъ отцовскимъ обязанностямъ, считалъ Митроньку своей собственностью и даже иногда ревновалъ къ нему Аленку глухой звѣриной ревностью.