-- Вотъ вѣдь онъ, грамотей то у насъ! зашумѣлъ онъ, подходя.-- А мы было и забыли! Ну-ка, Яфанка, погляди, что это за грамотка такая?
Яфанка все еще недовѣрчиво взялъ у Помазка бумажку, а тотъ, между тѣмъ, продолжалъ шумѣть на всю улицу:
-- Да какъ же! Чудное дѣло!.. Вышелъ, глядь, а она на воротахъ прилѣплена. Что такое, думаю. Вертѣлъ-вертѣлъ, а ничего не разберу. Читай, Яфанка, какая тамъ оказія написана.
-- Читай, читай,-- прошамкалъ и Ѳедотычъ, наклоняя поближе къ Яфанкѣ свое морщинистое, прозрачное ухо, изъ котораго росли сѣдые волосы.
На говоръ вышелъ Никита и, почесывая между лопатками, тоже присѣлъ на завалинку. Яфанка шопотомъ разбиралъ бумажку, и чѣмъ дальше подходилъ къ концу, тѣмъ лицо у него становилось все удивленнѣе и удивленнѣе.
-- Ой, дядя Гаврилъ!-- закричалъ онъ.-- Да чего тутъ написано-то! Гы-гы-гы!.. Страсть!..
-- Да читай, ну-те въ болото!-- сердито сказалъ Помазокъ,-- весь дергаясь отъ любопытства.-- Чего ты манишь, голова еловая!
Мужики еще тѣснѣе сгрудились вокругъ Яфанки, и онъ началъ читать. Бумаженка на видъ была паршивая, тоненькая, на цыгарки даже не годилась, но слова, которыя изъ нея вылѣзали, были такъ значительны, такъ сильны, почти страшны, что лица слушателей поперемѣнно выражали то величайшее изумленіе, то ужасъ, то восторгъ, а когда Яфанка дошелъ до послѣдняго слова, Гаврюха Помазокъ не вытерпѣлъ, ударилъ свою шапку объ землю и бурно захохоталъ.
-- Здорово!... Вотъ это ловко!.. Ну и ловко же, изломай те чума!
-- Ловко то ловко,-- задумчиво проговорилъ степенный, бородатый Степанъ Лузгинъ.-- Ну только зачѣмъ оно эдакъ про начальство? Не надо бы это...