Старикъ Ѳедотычъ глядѣлъ на небо, жевалъ своими старыми, блѣдными губами и потомъ сказалъ:
-- А правильно!... Все какъ есть правильно: и про войну, и про землю, и про трудящій народъ... Въ самую точку пропечатано.
-- Въ точку то въ точку,-- продолжалъ Лузгинъ.-- А только бумага эта не начальская. Кто ее знаетъ, отколѣ она взялась? Кабы за нее не нагорѣло
-- Да ты не набрехалъ ли чего?-- приступилъ Помазокъ къ Яфанкѣ.-- Може, тамъ и нѣту этого, изъ себя наковырялъ и дуришь намъ головы!
-- Наковырялъ!-- обиженно возразилъ Яфанка.-- Поди, попробуй, наковыряй... Да я и словъ то эдакихъ сроду не слыхалъ! Наковыряешь.
-- Читай еще! Сряду читай, какъ написано!...
И Яфанка снова, отъ начала до конца, повторилъ всѣ страшныя и радостныя слова, которыя чернымъ по бѣлому были пропечатаны въ тоненькой, захватанной, бумажкѣ.
При послѣднемъ словѣ Помазокъ жадно выхватилъ ее у него изъ рукъ, какъ будто боялся, что кто-нибудь отниметъ, тщательно запихалъ въ шапку и съ какимъ-то особеннымъ, торжественнымъ и загадочнымъ видомъ сказалъ своимъ спутникамъ:
-- Ну, а теперича, ребята, молчокъ. Видали -- не видали, слышали -- не слышали,-- айда въ церкву! Тамъ оно обозначится!
Безмятежно синѣло безоблачное небо, клубился розовый дымъ, звонили колокола. Яфанка проводилъ глазами удалявшихся мужиковъ и повернулся къ отцу.