-- Слыхалъ, батя?
-- Чего? Бумагу то?-- Никита зѣвнулъ и опять равнодушно началъ чесать себя между лопатками. А на кой она мнѣ лядъ? Бумага она бумага и есть, толковъ то отъ ней, что отъ пустой мельницы...
Яфанка больше его не слушалъ. Онъ весь былъ полонъ какихъ-то безформенныхъ, но ослѣпительно-яркихъ мыслей, отъ которыхъ распирало грудь, ударяло въ голову, и хотѣлось куда-то бѣжать, что-то дѣлать.
-- На-ка ребенка-то!-- крикнулъ онъ Аленкѣ, вбѣгая въ избу.
-- А что у тебя, руки, что ли, отсохли? Куда тебя демонъ несетъ?
Яфанка сунулъ Митроньку на примостъ, потомъ вдругъ ни съ того, ни съ сего свистнулъ, подпрыгнулъ и захохоталъ.
-- Земля и воля!.. Гы-гы-гы!.. Слышь, Аленка, бумага пришла! Чтобы, стало быть, мужикамъ земля и воля, а господамъ -- шишъ! Слыхала?
Аленка посмотрѣла на брата и поставила ухватъ въ уголъ.
-- Да ты не брешешь?
-- Кобель брешетъ, а я человѣкъ, Хвеофанъ Никитичъ Дзюбинъ! Самъ читалъ: земля трудящему народу, а прочее все обманъ.