-- И давно бы такъ!-- сказала Аленка.-- А то работаешь, работаешь, ухитряешься, ухитряешься, а жрать все нечего.
Она хотѣла еще поразспросить хорошенько Яфанку, но онъ уже выскочилъ изъ избы и, пыля лаптями, рысакомъ мчался по улицѣ.
А на селѣ уже шелъ говоръ. Мужики собирались кучками, о чемъ то шептались и показывали другъ другу таинственныя бумажки. Ихъ находили и на воротахъ, и на дверяхъ волостного правленія, и даже на церковной паперти. Потомъ видѣли, какъ урядникъ Мокроусовъ шибко проѣхалъ на бѣгунцахъ къ старшинѣ, а черезъ нѣсколько времени десятники пошли ходить изъ двора во дворъ и у всѣхъ отбирали бумажки подъ угрозой суда и кутузки. Одни отдавали безпрекословно, испуганные и удивленные; другіе отъ всего отрекались и увѣряли, что слыхомъ ничего не слыхали и видомъ не видали. Но къ вечеру во всемъ Яругинѣ не было ни одной избы, гдѣ бы о нихъ не звали и на разные лады не судили и не рядили о томъ, что было тамъ написано. Толковали объ ихъ удивительномъ появленіи невѣдомо откуда, повторяли наизусть особенно понятныя и памятныя слова, и когда на другой день ѣхали въ поле, у всѣхъ головы какъ то сами собой поворачивались въ ту сторону, гдѣ темнѣли верхушки пчелищенскаго сада, а на губахъ расползлись задумчивыя и странныя улыбки.
Аленка съ отцомъ уѣхали впередъ, Яфанка догонялъ ихъ пѣшкомъ. По одну сторону дороги жирно чернѣли вздвоенные барскіе пары, по другую -- серебристою скатертью разстилались сѣдые отъ росы мужицкіе овсы, въ которыхъ вявякали неугомонные перепела. Еще дальше, по взгорью, широкою лентой вилось утыканное крестцами жнитво, и въ желтыхъ переливахъ еще не дожатой кое-гдѣ ржи, точно красныя, синія и бѣлыя козявки, ползали маленькіе, маленькіе людишки. Тысячу разъ видѣлъ Яфанка эту картину, тысячу разъ ходилъ по этой дорогѣ и никогда ни о чемъ не думалъ и ничего не чувствовалъ, кромѣ скуки и усталости или злости. Но сегодня и барскіе пары, и овсы, и жнитво съ пестрыми козявками и косматыми крестцами -- все это казалось ему теперь совсѣмъ особеннымъ, страшно огромнымъ и въ то же время роднымъ, своимъ собственнымъ, безъ чего нельзя жить. И какъ однажды Яфанъ удивился, что онъ тоже "человѣкъ", какъ во время крестинъ его поразило открытіе, что онъ не просто Яфанъ, а Феофанъ Никитичъ Дзюбинъ, такъ и теперь вычитанный въ бумажкѣ слова "народъ и земля" давили его своей огромностью, и онъ всячески старался вникнуть въ ихъ внутренній смыслъ. Вонъ эти козявки, которыя ползаютъ тамъ между крестцами,-- это вѣдь и есть, стало быть, "трудящій народъ"... А пары, жнитво и яровое -- это она, земля! Народъ ей нуженъ такъ же, какъ и она народу; безъ него земля будетъ голая, мертвая и пустая, и народъ безъ земли захирѣетъ, ослабнетъ и будетъ... сухарь!...
Яфанка остановился посреди дороги и громко загоготалъ.
-- Го-го-го!.. Сухарь и есть!.. Вотъ она, штука то какая!.. Ну, теперича будя! Были сухари, а теперича стали люди... Го-го-го, земля и воля трудящему народу!
За спиной у Яфанки прогрохотали колеса, храпящая лошадь чуть было не сшибла его въ канаву, и въ клубахъ желтой пыли Яфанъ увидѣлъ черную бороду и цыганскіе глаза Гаврюхи Помазка. Онъ лежалъ животомъ внизъ на телѣгѣ и, накрутивъ возжу на правую руку, силился остановить прыгающаго коренника.
-- Тпру, тпру, чума те задави... Вотъ проклятая. А ты чего это здѣсь народъ пужаешь?-- сердито закричалъ онъ на Яфанку. Оретъ, какъ бугай, лошади ажъ сбѣсились. Еще бы мало-ни-.мало, оглоблю такъ бы и вывернули!
Яфанка смотрѣлъ на Помазка и смѣялся.
-- А чего же мнѣ не орать? Ныньче, дядя, земля и воля!