-- Чего такое?
-- Гы-гы-гы... Аль забылъ, волшебную бумажку то вчерась читали?
Черное лицо Помазка еще больше почернѣло, онъ свирѣпо оскалился, схватилъ кнутъ и замахнулся на Яфанку.
-- Ахъ ты сукинъ ты сынъ, вотъ я тебѣ дамъ волшебную бумажку... Когда я съ тобой читалъ, чего ты брешешь? И не читалъ и не видалъ, да и знаться съ тобой, съ дурнемъ, не хочу!..
Онъ хотѣлъ было огрѣть Яфанку кнутомъ, но не досталъ, задергалъ возжами и покатилъ дальше. Потомъ обернулъ опять назадъ свое уже смѣющееся лицо и, грозя Яфанкѣ кнутомъ, крикнулъ изъ крутящихся клубовъ пыли:
-- Сказано: молчокъ -- и молчокъ! Чтобы трава въ полѣ не слыхала,-- вотъ какъ по нашему, дурова твоя голова!...
-- Ишь ты, хитрый какой, цыганъ безподобный,-- проворчалъ Яфанка -- Боится!.. А чего бояться? Больно нужонъ то! Тутъ, братъ, вонъ какое слово то: "народъ"!.. а тебѣ и вся цѣна -- щербатая монетка, только всего и дѣловъ!
Онъ свернулъ на межу, заросшую сизымъ чертополохомъ, и золотое море спѣлыхъ хлѣбовъ втянуло его въ свою молчаливую, таинственную глубину.
Косили, жали, возили снопы, и незамѣтно, день за днемъ, погасали полночныя бѣлыя зори, и незамѣтно хрустальная ясность небесъ задернулась густымъ, чернымъ бархатомъ осенняго траура. Съ опустѣвшихъ, разграбленныхъ полей жизнь опять перешла въ село. По гумнамъ сыпался сухой и дробный трескъ цѣповъ; съ усадьбы Пчелищева слышались пронзительные свистки и непрерывное гудѣніе паровой молотилки. Овины курились голубыми дымками; пахло горѣлой соломой, моченой посконью,-- парнымъ молокомъ, и съ утра до вечера у колодцевъ, на огородахъ и за воротами визгливо ругались бабы. Но подъ темнымъ лицомъ деревенской обыденщины что то бродило. Мирно и дѣловито стучали цѣпы; вкусно пахли невинные дымки, а въ овинахъ, на току, по ригамъ и амбарамъ гудѣли необычные разговоры про войну и неудачное замиреніе, про новые налоги и какой-то "красный бунтъ" на далекомъ морѣ, про "волшебныя бумажки", которыя точно, по воздуху прилетали не только въ Яругино, но и въ другія села, появлялись на телеграфныхъ столбахъ, передавались изъ рукъ въ руки и тщательно прятались въ завалинкахъ и ометахъ. Ходили самые удивительные слухи, и хотя никто ничего хорошенько не зналъ, и не понималъ, но всѣ жадно къ нимъ прислушивались и потомъ разносили по избамъ, овинамъ и токамъ. И все чаще и чаще пріѣзжалъ на своихъ бѣгунцахъ Мокроусовъ, шнырялъ отъ батюшки къ старшинѣ и обратно, что то высматривалъ и вынюхивалъ и подозрительно косился на мужиковъ, если они не очень поспѣшно снимали передъ нимъ шапки.
-- Чего это онъ разъѣздился, кубыть восца у него сидитъ?-- пересмѣивались между собою мужики. Мечется, чисто бѣсъ передъ заутреней... аль и вправду почуялъ, гдѣ пѣтухи кричатъ?