Мужики поддакнули, а Дармостукъ съ испугу, не сказалъ ли онъ чего лишняго, сдѣлалъ глупое лицо и смиренно пробормоталъ:
-- Кто его знаетъ!.. У насъ въ селѣ сроду ничего этого, не было. Жили, слава тебѣ Господи!.. А что про учителя, такъ только и всего, что по ночамъ долго сидѣлъ. Бывало, зимнее время, и часъ звонишь, и два звонишь, а онъ все сидитъ!
-- Вотъ и досидѣлся!-- злорадно воскликнулъ Хряпинъ.-- Теперича засадятъ въ тюрьму -- и еще посидитъ! Самое милое дѣло, карасинъ казенный, сколько хочешь сиди!
Кое-кто засмѣялся, потомъ пошелъ и общій галдежъ, въ которомъ ничего нельзя было разобрать. Но Яфанка уже не слушалъ, за спинами мужиковъ пробрался къ дверямъ и юркнулъ на улицу. Хотѣлось самому поскорѣе узнать, что такое дѣлается въ школѣ, и старая привязанность потянула къ Ляксану Ляксанычу. Увезутъ, пожалуй, никогда больше и не увидишь!.. Когда бѣжалъ, все хорошее вспоминалось объ учителѣ: длинные вечера івъ пустомъ классѣ, книжки и газеты, самоваръ, баранки, смѣхъ, разговоры... И было жалко, что онъ тамъ теперь одинъ среди сердитыхъ начальниковъ, а Хряпинъ ругается, и хохочутъ мужики.
Вечеръ былъ сырой и туманный, съ мокрыхъ полей тянуло прѣлью и разложеніемъ умершихъ травъ. Школа была, вся освѣщена, и въ медлительныхъ колыханьяхъ блѣдныхъ испареній земли казались зловѣщими, мутно огромными эти поздніе, необычные огни. Яфанка, безстрашно шлепая лаптями, подошелъ къ крайнимъ окошкамъ и хотѣлъ было заглянуть, но туманъ вдругъ зашевелился, что-то черное выплыло изъ него и крѣпко впилось въ Яфанкинъ воротникъ.
-- Ты здѣсь чего? Кого тебѣ надо?-- спросилъ грубый, сердитый голосъ.
-- Я поглядѣть...-- отвѣчалъ Яфанка, вертя головой, чтобы ослабить душившій его воротникъ полушубка.
-- Нечего тутъ глядѣть! Проваливай...
Сердитый и грубый человѣкъ хотѣлъ было выпустить Яфанку, но сейчасъ же почему-то раздумалъ и еще крѣпче сдавилъ ему шею.
-- Да кто ты таковъ есть?