-- Это, ваше благородіе, позвольте сказать, Сухарей малый-то! Ихній, значитъ, т. е. этихъ самыхъ Сухарей, стало быть...
-- Какихъ Сухарей? Что за Сухари такіе?
-- Да наши же, стало быть, мужики т. е., Сухари прозываются! А малый-то онъ дурной у нихъ, значитъ, съ дуриной, какъ говорится, ваше в-діе...
Становой еще разъ посмотрѣлъ на безмятежно-улыбающагося Яфанку и махнулъ рукой.
-- Прогоните его къ чорту!.. Идіотъ какой-то!
Стражникъ тѣмъ же манеромъ вытолкалъ Яфана колѣнкой въ сѣни, далъ ему тумака и велѣлъ убираться къ чортовой матери. Но Яфанка уже сообразилъ всѣ выгоды своего положенія и рѣшилъ "валять дурака" до конца, только бы остаться здѣсь и доглядѣть, что будутъ еще дѣлать съ учителемъ. Онъ вернулся и, какъ ни въ чемъ не бывало, усѣлся въ уголку между доской и печкой. Понятые дѣлали ему угрожающіе знаки, указывали на дверь, чтобы о.въ уходилъ,-- Яфанка дѣлалъ видъ, что ничего не понимаетъ, да такъ и просидѣлъ все время.
Обыскъ длился часовъ до 12 ночи, лазили на чердакъ,-- шарили въ трубѣ, подымали въ чуланѣ половицы. Не нашли ничего подозрительнаго, написали бумагу и, сердитые, усталые, исчезли въ туманѣ, какъ странные призраки страннаго сна. На память о нихъ остались только грязные слѣды на полу, развороченныя книги и бумаги и терпкій запахъ солдатскихъ шинелей, сапожнаго товару и асмоловскаго табаку.
Когда шаги ихъ затихли, и собачій лай, провожавшій ночныхъ гостей отъ двора ко двору, затерялся, наконецъ, гдѣ-то далеко, Яфанка вылѣзъ изъ своего угла и побѣжалъ, въ сѣни. Посмотрѣлъ на улицу, прислушался, затворилъ и запоръ всѣ растворенныя настежь двери, потомъ вернулся и закричалъ во все горло:
-- Ушли! Ляксанъ Ляксанычъ, и ей-Богу ушли!.. Ни одной шишиги на улицѣ нѣту!
Они взглянули другъ на друга, и оба радостно захохотали.