-- Тьфу ты, сухариная твоя морда!-- восклицали удивленные мужики,-- сопли то утри, шутенокъ, смотри ты, какъ расчуфыкался. Аль давно по шеѣ не гладили? Съ нимъ добромъ говорятъ, а онъ и передомъ и задомъ бьетъ... Сказано -- дуракъ, дуракъ и есть!
Но хотя и плевались мужики и честили Яфанку разными обидными словами, однако отходили отъ него смущенные и долго послѣ того избѣгали смотрѣть другъ другу въ глаза. Была въ его дерзкихъ рѣчахъ какая-то колючая правда, и всѣ ее чувствовали, и всѣмъ было особенно досадно, что правду эту высказывалъ лопоухій Яфанка, извѣстный въ селѣ разиня и дуракъ.
На Покровъ въ уѣздномъ городѣ была ярмарка, и по всѣмъ проселкамъ заскрипѣли мужицкіе обозы. Везли хлѣбъ, картошку, живыхъ поросятъ, отчаянно визжавшихъ въ мѣшкахъ; кто побогаче, велъ на продажу молодыхъ лошадей, коровъ, подтелковъ. И, обгоняя этотъ ревущій, кричащій, пестрый потокъ, важно ѣхалъ на парѣ сытыхъ, "хлѣбныхъ" коньковъ Иванъ Сидоровъ Хряпинъ съ привязаннымъ къ телѣжкѣ толстозадымъ, битюцкихъ кровей, жеребцомъ, который храпѣлъ, фыркалъ и косился по сторонамъ налитыми кровью глазами. Мужики провожали жеребца восхищенными взглядами и завистливо вздыхали.
-- Эхъ, лошадка то у те хороша, Иванъ Сидорычъ! Наши передъ ней чисто козявки! Почемъ продавать будешь?
-- Тыщу рублевъ!-- снисходительно отвѣчалъ Хряпинъ съ высоты своей кованной желѣзомъ телѣжки на рессорномъ ходу.
-- Ничего, правильная цѣна! Стоитъ дѣла!-- одобряли мужики и, раззадоренные видомъ чужого богатства, начинали изо всѣхъ силъ нахлестывать своихъ несчастныхъ "козявокъ", покорно тащившихъ тяжелую кладь.
Сухарямъ нечего было продавать, они сидѣли дома. Никита, послѣ бурной ссоры съ Яфанкой изъ-за ночевки у учителя во время обыска, что-то расхворался и не слѣзалъ съ печи; Яфанъ и Аленка хозяйничали одни. Жизнь въ избѣ раздѣлилась на-двое: одна шла внизу, другая -- наверху, и каждая изъ нихъ была сама по себѣ. Сверху неслись тягучіе стоны и охи вперемежку съ слезливымъ бормотаніемъ; внизу безмятежно агукалъ маленькій Митронька, хлопали двери, гремѣли чугуны и ухваты, кричала и бранилась съ кѣмъ-то Аленка. Потомъ у нихъ съ Яфаномъ начиналось таинственное перешоптываніе, и въ этомъ шопотѣ Никитѣ чудилось что-то страшное, отчего старое сердце начинало судорожно трепыхаться въ груди, а въ вискахъ стучали тяжелые, невидимые молотки. Онъ подползалъ къ закраинѣ печи, свѣшивалъ голову внизъ и старался вслушаться. Но ничего нельзя было разобрать; говорили тихо, и только въ ушахъ гудѣло: "гу-у, гу, у-гу!"
-- Ну чего вы тамъ шепчетесь? Чего шепчетесь?-- злобно скрипѣлъ Никита. Слышу вѣдь я, все слышу, всѣ ваши паскудныя дѣла знаю, не схоронитесь!..
Аленка подходила къ печи и, нахальная, румяная, пышущая острымъ холодкомъ осени, принесеннымъ ею со двора вмѣстѣ съ ведрами воды, заглядывала въ темноту, пропитанную промозглымъ запахомъ старческаго пота.
-- Да ужъ лежи, лежи, коли Богъ убилъ! Чего ты требтишься день-деньской? Попилъ-поѣлъ и говори -- слава Богу, только твоихъ и дѣловъ! Небось, и безъ тебя управимся...