Весь дрожащій отъ обиды и злости Никита опять уползалъ въ свой уголъ и протяжно на всю избу стоналъ:
-- О, Господи, царица небесная, хоть бы смерть что-ль поскорѣй пришла!..
Но смерть не приходила, а въ ушахъ все гудѣли странные шопоты текущей внизу жизни, и опять стали сниться яркіе сны, про которые и самъ Никита хорошенько не зналъ -- не то явь, не то бредъ. Приходилъ Іона, весь бѣлый, да чистый, какимъ въ гробу лежалъ, садился рядомъ и, глядя на Никиту смѣющимися глазами, говорилъ: "А что, Никита, вѣдь наша взяла, а ты все лежишь? Вставать пора, подыматься, добывать себѣ землю и волю"!-- "А что же въ Ташкентъ то теперь не поѣдешь"?-- спрашивалъ Никита.-- "Нѣтъ, зачѣмъ въ Ташкентъ, ты погляди, вѣдь Пчелищевскую то землю мы раздѣлили. Я себѣ садъ взялъ, мнѣ больше ничего не нужно, и ты иди, а то прозѣваешь".. И вотъ уже будто они съ покойницей-старухой ходятъ въ какомъ-то удивительномъ саду. Теплынь, трава по поясъ, а на деревьяхъ осыпныя яблоки, груши, вишенье... Но что всего удивительнѣе -- и онъ и старуха оба совсѣмъ молодые, и Мишка тутъ же вертится, и Яфанка съ Аленкой прыгаютъ. Смотритъ онъ на всѣхъ и глазамъ не вѣритъ: чистенькіе, красивые, веселые. А старуха сбираетъ яблоки, вишни, полонъ подолъ насыпала и хохочетъ во все горло, какъ Аленка. "Кушайте, кушайте, ребятишки, отъ хорошей жизни не зачаврѣешь! Отчего, ты думаешь, мы Сухари-то? Отъ нужды да отъ глупости, а вотъ какъ отъѣдимся да поумнѣемъ,-- гляди, какіе гладкіе станемъ"...
-- А вѣдь Хряпинъ жеребца то не продалъ, такъ назадъ и привелъ! Никто не покупаетъ; мужики смѣются: "погоди,-- Иванъ Сидорычъ, и ты подъ равненіе попадешь"! Онъ ажъ почернѣлъ отъ злости: "ладно, говоритъ,-- вотъ пригонятъ солдатъ, они вамъ напишутъ равненіе на спинѣ"! А мужики ему шумятъ: "да гдѣ ты солдатъ то возьмешь? Ихъ всѣхъ Япошка подъ себя забрала"! Что смѣху было!..
Никита просыпается и слушаетъ. Кто это говоритъ,-- про Хряпина и про Япошку! Яфанка, или все это ему снится во снѣ? Опускаетъ голову внизъ и смотритъ. Тускло горитъ керосиновая лампочка,-- должно быть, уже поздно.. Аленка съ Яфаномъ сидятъ за столомъ, хлебаютъ что то изъ чашки. Вкусно чмокаютъ, смѣются. И въ старомъ сердцѣ вспыхиваетъ безсмысленная злость на ихъ молодость, смѣхъ, здоровье, на то, что для нихъ все еще впереди, а у него уже нѣтъ ничего, да и не было никогда...
-- Опять шепчетесь? Да чего же это вы все шепчетесь, а?
Яфанъ и Аленка съ удивленіемъ подымаютъ головы, глядятъ на печь, потомъ переглядываются другъ съ другомъ.
-- Старикъ то не иначе, какъ совсѣмъ глухой сталъ, говоритъ Яфанка.
Аленка пренебрежительно вздергиваетъ плечами, беретъ чашку и подходитъ къ печи.
-- Можетъ, тюрьки хочешь? На, поѣшь, что-ли!