У Никиты во рту еще чувствуется вкусъ райскихъ вишенъ, онъ раздумываетъ, не швырнуть ли эту тюрю Аленкѣ въ голову. Но ѣсть хочется, такъ вкусно пахнетъ растертымъ лукомъ и размоченными въ квасу сухарями, онъ дрожащими руками беретъ чашку и жадно начинаетъ хлебать въ темнотѣ, по привычкѣ охая и вздыхая при каждомъ хлебкѣ.
-- Ишь ты, боленъ-боленъ, а тюрю то дочиста подлизалъ!..-- слышится ему снизу, когда онъ вернулъ пустую чашку.
Хохочутъ и шепчутся. Никита въ безсильной ярости грозитъ кулакомъ и снова погружается въ пестрый и странный міръ своей старческой дремы. Стучатъ невидимые молотки, колышутся въ ушахъ непонятные гулы:
-- Гу-у, гу-у, гу-у!..
Однажды онъ вскочилъ въ ужасѣ, облитый потомъ, съ стѣсненнымъ дыханіемъ. Ему почудилось, что гудитъ уже не въ ушахъ, а въ избѣ, въ сѣняхъ, на улицѣ. Кричатъ что-то, топочутъ, реветъ набатъ, громыхаютъ по кочкамъ телѣги. Началось!..
-- А и то, я то какъ же?.. Не прозѣвать бы...
Весь трясясь отъ слабости и отъ страха, Никита спустился съ печки. Въ избѣ было темно и тихо, всѣ спали. Онъ вышелъ на улицу; угрюмая, черная ночь непривѣтно глянула ему въ лицо. Ни шелеста, ни шопота нигдѣ. Но въ этой беззвучной, безцвѣтной ямѣ, казалось, творилось что то, и зрѣло, и росло, и бродило вокругъ Никиты, невнятно бормоча: "умрешь... умрешь... не дождешься -- умрешь"...
-----
А въ чайной съ каждымъ днемъ становилось шумнѣе и многолюднѣе. Разсказывали странную новость: земскій почтарь, два раза въ недѣлю привозившій изъ города въ волость кучу пакетовъ, писемъ и газетъ, вернулся съ пустымъ мѣшкомъ и объявилъ, что "машина стала". Почему стала, зачѣмъ, кто ее остановилъ,-- этого онъ хорошенько объяснить не могъ, но странная вѣсть расползлась по всему селу, и цѣлый день въ волостномъ толкались любопытные. Приходили не только тѣ, которымъ нужно было получать письма, но и тѣ, которые никогда никакихъ писемъ не получали. Нерѣшительно мялись въ сѣняхъ, шушукались со сторожемъ, заглядывали въ правленіе и, ничего не узнавши, уходили по домамъ. Батюшка, который всегда посылалъ за почтой работника, на этотъ разъ пришелъ самъ, долго разговаривалъ съ Болванычемъ, а, возвращаясь изъ волости, имѣлъ видъ задумчивый и болѣе обыкновеннаго сердитый. По дорогѣ ему встрѣтился вѣчно болтавшійся безъ дѣла и окончательно пропившійся мужиченко, котораго за безтолковость и пустословіе прозвали "Алала". Снявъ шапку на отлетъ и состроивъ умильно-благочестивую физіономію, онъ подошелъ подъ благословеніе, почтительно приложился мокрыми усами къ сухенькой батюшкиной ручкѣ и спросилъ:
-- А что, папаша, правду ли, нѣтъ ли болтаютъ, кубыть всему нашему царствію конецъ?