-- Во-во! А то еще такой червякъ есть, шелкъ изъ себя выпущаетъ. Его, стало быть, морятъ, а потомъ шелкъ выпрядаютъ и холсты изъ него ткутъ бабы ихнія. Мужики въ шелковыхъ рубахахъ ходятъ,-- ей-Богу! Вотъ только одно,-- дождя никакъ нѣту!
-- Нѣту? Какъ же безъ дожжа?
-- А такъ. Колодцы роютъ и по канавамъ воду пущаютъ. Зимы тоже нѣту, тепло завсегда. Занятное дѣло! Это бы мнѣ какъ разъ, для груди-то хорошо. Вотъ дай, Господи, дожить до весны,-- сейчасъ уйду.
Іона одушевлялся, на землистыхъ щекахъ его разгорался лихорадочный румянецъ, глаза блестѣли, въ груди становилось легко и свободно. И вдали уже мерещилась ему сказочная страна, безъ вьюгъ и тумановъ, вся въ цвѣтущихъ садахъ, съ знойнымъ солнцемъ надъ головой, съ тучной почвой, щедро расточающей свои богатства въ награду за человѣческій трудъ.
-- Я бы тамъ раздѣлалъ!..-- мечтательно хрипѣлъ Іона.-- Люблю, вѣдь, я это!.. Мнѣ бы хоть махонькій шматочекъ. я бы за нимъ, какъ за сыномъ роднымъ, ходилъ. Сейчасъ бы, Господи, благослови, садъ развелъ и пчельникъ поставилъ. А потомъ пшеничку посѣялъ... И былъ бы у меня и хлѣбъ, и цвѣтъ, и медъ... А жить въ шалашѣ можно,-- потому теплынь. Одежи тоже не надо,-- сшилъ рубахъ и портокъ двѣ смѣны -- и ходи круглый годъ. Одно слово жители!
Никита глядѣлъ на возбужденное лицо Іоны, потомъ говорилъ лѣниво:
-- Не дойдешь... Помрешь!
Но слова Іоны западали куда-то, въ самую глубь мозга, и, проснувшись иногда среди глухой ночи, Никита ловилъ смутные обрывки странныхъ и пестрыхъ сновъ, которыхъ раньше онъ никогда не видѣлъ. Мужики въ красныхъ шелковыхъ рубахахъ, огромные красные яблоки, цвѣты ростомъ съ подсолнухъ, пшеница выше роста человѣческаго. Живутъ же, черти!.. И что то вродѣ зависти шевелилось въ душѣ. Но странныя видѣнія скоро блѣднѣли, расплывались, погружались въ тьму. Кругомъ чернѣла ночь, бока ныли отъ лежанья на голыхъ кирпичахъ печи, съ палатей слышался Яфанкинъ храпъ, внизу, на примостѣ, бредила и смѣялась во снѣ Аленка. А утромъ надо будетъ вставать, натягивать на плечи рваный полушубокъ, идти по сугробамъ за кормомъ на гумно, доставать изъ колодца обледенѣлую воду и потомъ, стуча зубами отъ стужи, продрогнувъ до костей на вѣтру и на морозѣ, долго отогрѣваться въ темной, грязной, дымной избѣ.
-- Шутъ-те -- что! Быва-аетъ... Никогда этого не бы ваетъ. Брешутъ все. Ну ихъ въ болото... не наше дѣло...
И, повернувшись на другой бокъ, Никита снова погружался въ тяжелый, мрачный сонъ, похожій на смерть.