-- Мокроусъ, Мокроусъ пріѣхалъ!-- зашептали мужики. Чего это онъ, ошибся, что-ли? Можетъ, думалъ -- трактиръ, морду помочить заѣхалъ?
-- Ошибется онъ, какъ же! Смотри, какъ вынетъ нагайку, да почнетъ порядки наводить!
-- Нагайку-у? А въ манихвестѣ что сказано: личности не касаться...
Однако, притихли и недовѣрчиво косились на урядника, связанные привычнымъ чувствомъ боязни передъ силой власти, представителемъ которой былъ этотъ плюгавый человѣчекъ въ шинели съ свѣтлыми пуговицами и съ оружіемъ на боку. Кто знаетъ, можетъ быть, все то, что читали сегодня въ церкви, и о чемъ толковалъ учитель -- одинъ обманъ, а правда, единственная и вѣчная правда, вотъ въ этомъ самомъ пьяномъ и глупомъ Мокроусѣ, приставленномъ "наводить порядокъ" нагайкой и кулакомъ?..
Но урядникъ даже не заругался. Онъ молча слѣзъ съ бѣгунцовъ и привязалъ лошадь къ плетню, молча протискался сквозь толпу и исчезъ въ сѣняхъ. Мужики пріободрились и снова загалдѣли.
-- Ничего, прижукнулся!.. Нѣтъ, слово то царское -- правильное слово! Супроть него не попрешь!
И когда кто-то изъ молодежи послалъ вслѣдъ уряднику нѣсколько крылатыхъ словъ насчетъ его пристрастья къ "хапанцамъ" и "мочемордію", на него сердито зашикали.
-- Будя тебѣ... тебя не трогаютъ, и ты не тронь! Чего гагайкать зря? Ты храбрись дѣломъ, а безъ дѣла зявкать нечего... къ намъ съ уваженіемъ, и мы уважимъ -- во-какъ надо!
III.
Въ школѣ, между тѣмъ, творилось что-то невѣроятное. Ляксанъ Ляксанычъ совершенно не ожидалъ такого наплыва и былъ въ большомъ затрудненіи, куда размѣстить и какъ держать въ порядкѣ весь этотъ народъ. Парты изъ класса были вынесены, и все-таки мѣста не хватило; всѣ углы и закоулки были заняты, люди стояли стѣной, плечо къ плечу, голова къ головѣ,-- казалось, вотъ-вотъ жиденькія стѣны раздадутся, лопнутъ, посыплются изъ оконъ разбитыя стекла, и народъ, какъ вода, выльется на улицу. Лампы, стоявшія на столѣ, едва-едва мерцали отъ духоты, и въ сумрачно-красномъ свѣтѣ ихъ странно и жутко мерещились серьезныя бородатыя лица съ черными впадинами глазъ, съ ползучими тѣнями и багровыми отблесками то на лбу, то на щекахъ. Точно какой-то призрачный міръ, повинуясь волшебному слову, поднялся вдругъ изъ тайныхъ нѣдръ земныхъ и ожилъ, и задвигался, и жадно впитывалъ въ себя воздухъ и свѣтъ, которыхъ не зналъ никогда и никогда не видѣлъ.