И опять прокатился легкій смѣшокъ. Хряпинъ исчезъ. Но его неожиданное появленіе расшевелило мужиковъ, они задвигались, осмѣлѣли, развязали языки, и, когда учитель вновь предложилъ выбрать предсѣдателя, всѣ въ одинъ голосъ начали выкрикивать его имя.
-- Ляксанъ Ляксанычъ!.. Ужъ ты, Ляксанъ Ляксанычъ!.. Потрудись для міра! Наше дѣло непривычное... вотъ, дай, пообглядимся, може, и еще кого выберемъ, а теперича ужъ ты займись...
Раскраснѣвшійся отъ жары и отъ волненія учитель низко поклонился.
-- Спасибо, почтенное собраніе... это для меня великая честь. Если сумѣю, если смогу... постараюсь послужить нашему общему крестьянскому дѣлу. Трудно это... очень трудно... съ непривычки. Вѣдь это первое наше свободное собраніе, гдѣ мы всѣ можемъ говорить, что на душѣ лежитъ, и гдѣ за спиной у насъ не стоитъ начальство. Вѣдь до сихъ поръ мы всѣ точно въ тюрьмѣ жили... по чужой указкѣ... не смѣли говорить, разучились говорить! Вотъ я говорю сейчасъ, а у меня языкъ заплетается... Но это ничего, мы привыкнемъ! Надо привыкать, потому что у насъ впереди огромное, великое дѣло! Свободы мы добились, правъ добились, теперь намъ нужно добиться правильныхъ законовъ, правильнаго устройства жизни. И я васъ прошу, почтенное собраніе, будьте спокойны, не торопитесь, хорошенько ко всему прислушивайтесь, хорошенько обдумайте, помните, что все ваше дѣло въ вашихъ рукахъ. Почему насъ до сихъ поръ въ опекѣ держали, какъ малолѣтнихъ ребятъ или скотовъ неразумныхъ? Да потому, что опекунамъ это выгодно, а когда намъ отъ ихнихъ заботъ ужъ очень тошно стало, и захотѣли мы своимъ умомъ жить, опекуны-то и забеспокоились. Вотъ, говорятъ, дайте имъ только права и волю, они вамъ надѣлаютъ дѣловъ! Начнутъ и жечь, и грабить, и другъ дружкѣ горло перервутъ... Почтенное собраніе, докажемъ нашимъ опекунамъ, что мы не малые ребята и не волки бѣшеные, а такіе же люди и не хуже другихъ сумѣемъ свою жизнь управить! Забудемъ ссоры и дрязги, соединимся тѣснѣе, дружнѣе, потрудимся сообща для нашего крестьянскаго дѣла.
Онъ замолчалъ, мужики шумно вздохнули. Было невыносимо жарко и душно, потъ лилъ со всѣхъ ручьями, но никто не уходилъ, и толпа еще тѣснѣе сдвинулась около стола. Напередъ протиснулся маленькій, худенькій мужичокъ съ печальнымъ лицомъ и большими, странными глазами, которые, когда онъ говорилъ, смотрѣли куда-то вверхъ, точно тамъ находился ему одному видимый собесѣдникъ.
-- Дозвольте слово сказать, Ляксанъ Ляксанычъ!-- слабымъ голосомъ прошелестѣлъ онъ, вытягивая длинную, жилистую шею.-- Какъ прослушавши я давечи манифестъ, то окончательно отъ этого покоя рѣшился. Большой переворотъ жизни обозначается, а только это ты вѣрно сказалъ, готовности у насъ нѣту... Что живемъ мы, какъ волки, и кажный самъ про себя, это истинная правда! Тѣсная наша жизнь, какъ горшки въ печи, толкаемся, оттого у насъ и ладу нѣту, а безъ ладу, что подѣлаешь, а? Вотъ я все и думаю, вотъ и думаю...
-- Не слышно! Не слыхать ничего!-- закричали въ заднихъ рядахъ.-- Это кто говоритъ? Ѳома Новичихинъ? Громчѣй, Ѳома, чего ты шепчешь?
Ѳома тихо улыбнулся и опять устремилъ свой затуманенный взглядъ на невидимаго собесѣдника.
-- Голосу то нѣту, ребята!-- грустно оказалъ онъ.-- И голосу нѣту и понятія нѣту... откуда имъ взяться, милые, а? Въ катухѣ то жимши, не токмо голосъ -- и смыслъ всякій потеряешь, чего ужъ тутъ толковать! Вотъ я и думаю: дѣло большое затѣвается, а какъ бы намъ тутъ не заблудиться. Къ примѣру, давеча читаетъ батя бумагу, у самого ажъ руки трясутся, ужъ, стало быть, переворотъ агромадный, а мы то въ это вникли, аль нѣтъ?
Онъ помолчалъ, ожидая отвѣта, но не дождался и продолжалъ.