На этотъ разъ никто не засмѣялся. Скрипучій голосъ высказалъ общія завѣтныя мечты, и смѣяться уже никому не хотѣлось. Всѣ молча смотрѣли на учителя и жадно ждали, что скажетъ онъ.
Но вмѣсто учителя изъ темнаго четырехъугольника отворенной двери позади стола выступила тонкая, монашеская фигурка, и Яфанка узналъ бѣлое лицо, большущіе глаза и золотые волосы Марьи Ивановны... Въ толпѣ произошло движеніе, послышался сдержанный шопотъ. "Глеко-съ, дѣвочка какая-то... Чья это?.. Не знаю... Говорить хочетъ... Молчи, слухай!.."
Марья Ивановна оперлась руками на столъ, обвела всѣхъ своими большущими глазами и заговорила такъ просто и спокойно, будто вѣкъ была знакома съ этими бородатыми, недовѣрчивыми людьми.
-- Уважаемое собраніе! Я вижу, вы удивляетесь и говорите между собой: кто я такая, откуда явилась и зачѣмъ сюда пришла. Я вамъ сейчасъ это скажу, а мои слова подтвердитъ вашъ учитель, а мой хорошій знакомый и товарищъ, Александръ Александровичъ. Я -- учительница и уже десять лѣтъ обучаю грамотѣ крестьянскихъ дѣтей. Десять лѣтъ я живу въ деревнѣ и знаю всю вашу нужду мужицкую, всѣ ваши горести и бѣды, всѣ униженія и обиды. Много всего навидалась я въ это время!.. Въ голодные годы голодала вмѣстѣ со всѣми, и учениковъ своихъ любимыхъ хоронила, когда они умирали отъ горлышка или отъ голодной горячки, и мучилась и болѣла душой оттого, что крестьянство живетъ грубо и бѣдно, пропадаетъ отъ водки и нищеты, ничего не знаетъ и не умѣетъ себя защитить отъ разныхъ міроѣдовъ и дармоѣдовъ, которые жадно сосутъ изъ него соки...
Снова шорохъ или шопотъ пробѣжалъ по школѣ... Кто-то громко вздохнулъ, кто-то охнулъ -- и опять напряженная, чуткая тишина.
-- И вотъ начала я думать, какъ бы мнѣ крестьянскому горю помочь. Но чѣмъ я могу помочь, я, бѣдная, маленькая сельская учительница? Нѣтъ у меня ни золота ни серебра, нѣтъ ни силы, ни власти, есть только умѣніе читать книги, да складно говорить. И я додумалась: никто не можетъ помочь народу, онъ поможетъ себѣ самъ! Онъ -- сильный, онъ -- могучій богатырь, но... богатырь слѣпой! Надо открыть ему глаза, надо научить его думать и понимать -- и онъ самъ тогда устроитъ свою жизнь. Я такъ и сдѣлала: я стала читать съ крестьянами книги. Вы думаете, можетъ быть, какія-нибудь недозволенныя книги? Нѣтъ, самыя простыя -- о томъ, какъ живутъ другіе народы, какъ вредно пить водку, какъ освобождали крестьянъ отъ крѣпости -- и все въ такомъ родѣ. И знаете, что изъ этого вышло? Однажды, ночью меня подняли съ постели, весь домъ перерыли, книги отобрали, потомъ посадили меня въ острогъ, а крестьянъ затаскали на допросы...
-- И преотлично! Такъ и слѣдоваетъ!-- крикнулъ Хряпинъ и сейчасъ же опять нырнулъ въ темноту.
-- Цы-ыть ты! Опрашиваютъ тебя? Жеребца береги!..-- зашумѣли на него.
Марья Ивановна улыбнулась и продолжала.
-- Я вижу, кому-то мои слова не нравятся. Но я вижу также, что собраніе желаетъ меня слушать...