Сегодня попался мне извозчик, удельный крестьянин. Я разговорился с ним. Мужик очень неглупый. Он понимает, что он не государственный, а государынин крестьянин, и когда я спросил, кто же вами правит, так он отвечал мне очень просто: "А у нас управляющий есть, от государыни взят..." -- "Кто же такой?" -- "Да вот был прежде Волконский, а теперь Перовский у нас управляет". Мужик хвалит свое положение, и в самом деле -- платит только 10 руб. ассигнациями в год с души и больше ничего не знает. Но, разговорясь побольше, он рассказал, что и им бывают тоже некоторые стеснения. "Что же такое?" -- "Да вот, сударь, теперь эти десятины косили. Бывало, этого ничего мы не знали. А теперь мы, знаешь, особый участок и сеем, и пашем, и убираем, а хлеб ссыпается в запасные магазины". -- "Да ведь это для вашей же пользы, братец; это про запас делается, чтобы было где взять, когда неурожай будет или обеднеет мужичок от чего-нибудь..." -- "Э, барин, известное дело, что так бы следовало... Да ведь ежели бы весь хлеб, что соберут, в амбары-то ссыпали, да там и берегли, так его бы уж теперь и класть некуды. А то вот у нас управляющий был над двумя волостями (Старополье и еще что-то вроде Осмяны), Глотов, -- так на нем 90000 посчитали казенного долгу; ведь это немало денег 90000... Да это еще сочли столько, а что без счету-то пропало, так и говорить нечего... Бывало, поедет в Петербург -- поставишь ему корец61 с серебром, и не подымешь один-то; а и то еще недостанет, занимает по дороге. Отколе ему такие деньги брать было? Вестимо, что от мужиков тащил... Да вот и теперь бог знает что с ним делают; ну, отдали под суд, сидел в остроге; хотели было и услать совсем, а теперь дело остановилось, из острога выпустили, и решенья нет никакого..." -- "Да отчего же это так? Подарил, что ли, судей?.." -- "Нет, оно, изволите видеть, -- у него есть сестра, что ли, замужем, а у мужа-то ее сестра фрейлиной у государыни-то. Вот он, значит, через сестру-то и хлопочет у государыни. Уж бог их знает, как они кончат..."

19 января

Недавно в Александрийском театре было представление Димитрия Донского. Когда актер сказал: "Лучше смерть, чем позорный мир", все зрители встали с мест, и произошло волнение, весьма значительное... Кричали, говорят, "ура!"... Галахов донес государю, который велел будто бы сказать театральной дирекции, что она очень неудачно выбрала время для представления этой пьесы.62

Говорили еще, что на днях мужики и купцы, собравшись и напившись в одном трактире на Васильевском острове, тоже прониклись патриотическим одушевлением и переломали стулья и стекла, крича, что не нужно мира.

Вообще о мире говорят с неудовольствием, хотя войны никто не хочет. Это значит -- положение скверное, да и выход-то из него не очень хорош...

Что-то похожее на восстание и на ропот было также на Сенной в тот день, когда в русских газетах появилось первое известие о том, что Россия принимает мир от союзников. Дело дошло, говорят, до вмешательства полиции.

20 января

Одна барыня послала человека в модный магазин взять от модистки платье, которое ею было заказано. Так как платье нужно было очень скоро, она велела лакею ехать в карете, которая была для нее заложена. Лакей, по обычаю, стал на запятки и отправился. Приехал, взял платье, стал опять на запятки, а платье держит в руках. Вдруг пошел сильный дождь; лакей стоит с платьем на запятках, не смея сесть в карету. Дорога довольно длинна была, и платье все было испорчено дождем. Когда он его привез, надеть его не было никакой возможности. Лакей, разумеется, поплатился за это собственной личностью. Это -- смешно...

Один офицер, приехавши на парад, который был назначен на Царицыном лугу, среди жестокой зимы, был в шубе; отправляясь на свое место, он снял, разумеется, шубу и отдал ее человеку, который за ним следовал, -- чтобы он его дожидался и тотчас по окончании парада подал ему шубу... Парад продолжался несколько часов. Лакей мерзнул, не смел погреться обыкновенным русским способом, потому что боялся оставить шубу; не смел, конечно, и подумать о том, чтобы надеть барскую шубу на себя... По окончании парада, когда народ разошелся, его нашли мертвым: он замерз... Владелец шубы не отыскался, может быть опасаясь, чтобы не осудили его за то, что смел с шубою явиться на парад: это ведь не по форме... Это же -- ужасно...

(Случай этот описан Мицкевичем в "Przeglad wojska" и упоминается Дарленкуром в "Etoile polaire".)63