Изломов, начавши говорить, предполагал, что все дело известно Быстрицкому, потому что Иван Васильевич не сказал ему настоящей цели своей проделки... Первые слова Семена Андреича подтвердили его предположение, и он стал говорить с ним, нисколько не опасаясь проболтаться... Теперь он был уже сам не рад, что заговорил, но было поздно... Впрочем, он не давал Тропову слова молчать и потому решился рассказать откровенно все дело, как слышал сам... Быстрицкий остался не совсем доволен.
Расставшись на дороге с Изломовым и продолжая один свой путь, он все думал, что бы за причина такая была Ивану Васильичу дурачиться... Темное подозрение запало ему в голову, что-то тяготило его при размышлении об этом предмете, но он сам не мог дать себе отчета, что тут именно ему не нравилось. С такими мыслями вошел он в свой дом и в дверях столкнулся с доктором.
-- Что такое, Иван Аполлонович? -- спросил он доктора с едва приметным оттенком беспокойства в голосе.
-- Ничего особенного, -- отвечал торопливо доктор, -- с вашей дочерью случился какой-то припадок. Варвара Николаевна уверяет, что холера, но, право, я не знаю, что и подумать. Нет ни озноба, ни поноса, ни окоченения в оконечностях, а между тем рвота и судорога. Вероятно, это новый вид холеры: я только второй раз и вижу этакий род болезни у этого, как его, петербургского... Тропова и вот у вашей дочери. Впрочем, я прописал микстуру.
Семен Андреич стоял перед доктором как окаменелый, не помня себя, не думая об опасности дочери, соображая только легкомысленный заговор молодых людей и видя ясно, что Наденька так же притворяется, как притворялся Иван Васильич... Доктор, воспользовавшись его замешательством, поспешно вышел, сказавши: "Извините, я спешу".
Пришедши в себя, Быстрицкий пошел прямо в спальню дочери, стараясь думать, что опасности нет никакой... Но когда он подошел к кровати, услышал стоны бедной дочери, ее дыхание, похожее на всхлипывание, когда на нежный зов его она отвечала безумным бредом и начала метаться по постели, несчастный отец был поражен выше сил своих. В изнеможении опустился он на кресло подле кровати и вскрикнул, с отчаянием обращаясь к жене своей:
-- Уморила, ты уморила дочь-то... Дура ты этакая! -- И больше ничего не мог он выговорить.
Варвара Николаевна тоже не могла сказать слова от внутреннего волнения и отвечала мужу только глухим стоном, в котором выразилась вся ее горесть и гнев, -- и продолжала рыдать.
Семен Андреич сидел, закрыв лицо руками, и тоже, кажется, плакал. Первым движением его было открыть жене все и горькими упреками осыпать ее невежество и суеверия, которые заставили ее тотчас принять болезнь Наденьки за холеру... Но потом ему стало жаль ее. "К чему, -- думал он, -- стану я тиранить ее? Что за польза, если она узнает, что была убийцею своей дочери?.. Только ей мученье на весь век". И решился Семен Андреич молчать во всю жизнь о страшном и горестном деле.
Все попечения, все средства, все знания N-ских докторов, которых созывали к Наденьке чуть не семь раз на консилиум, не помогли. Быстро развилась нервическая горячка, и не мог выдержать ее этот слабый, воздушный организм. Через неделю ужасной агонии не стало на божьем свете еще одного прелестного создания.