Поразительная была эта кончина, и много грусти навевала она даже на душу постороннего зрителя. Перед смертию возвратилась к Наденьке вся ясность ума ее, вся сила ее чувств и воспоминаний. Кроме отца с матерью, у постели умирающей был и жених -- бледный, дрожащий, заплаканный, не смея поднять глаз ни на невесту, ни на ее родителей.
Тихо и торжественно простилась она с отцом, который благословил ее и обнял -- крепко, крепко... Когда он отнял лицо свое, оно было орошено слезами... Молча, с какой-то сосредоточенной грустью стал он у изголовья больной. Жарки были объятия матери. Крепко прильнуло воспламененное, исхудалое личико больной к сморщенному лицу старушки; долго сжимали ее шею костенеющие руки, долго не могли оторваться от сухих губ ее распаленные губки умирающей.
-- Маменька, маменька, простите, я сама во всем виновата, -- шептала она.
-- Полно, душечка, милая моя... бог милостив, -- говорила мать, не зная сама, что говорит.
-- Нет, простите меня, маменька, я вас обманула.
-- Прости ты меня, моя ненаглядная, дорогая, милая моя, -- лепетала старушка, прерывая рыданиями свои слова.
В другом роде было прощание жениха. Он подошел к невесте, будто преступник, осужденный на казнь, и вдруг, упав на колени перед ее постелью, закричал, залившись слезами:
-- Простишь ли ты меня? Можно ли простить такое зверство?
-- Я сама во всем виновата, -- едва слышно шептала умирающая.
-- Нет, я сам себя не прощу, -- вскричал он неистово и, вскочивши, начал рвать на себе волосы и стукаться головою об стену. Его вывели из комнаты больной, отправили на свежий воздух -- там принялись ухаживать за ним, стараясь привести его в себя разными гидропатическими средствами.