-- Но, как хотите, это время общественных бедствий всегда отражается на физиономии самого города. Для всякого необходимо принять некоторые предосторожности, всякий опасается -- если не за себя, то за своих родных и друзей, наконец всякий принимает участие в общем ходе болезни, хочет узнать... Естественно, теперь все заняты одним разговором. Вот и мы с вами...
-- Что же прикажете делать? Здесь не блеснешь оригинальностью... Однако всмотритесь, как хороши ваши средства... Вы идете мимо аптеки и видите около нее беспрестанный прилив и отлив народу с ужасающими лицами и толками о холере. Вы и сами начинаете сильно трусить и думаете, что в городе умирает несколько сот человек в день. А между тем эти люди хлопочут только еще о предохранении себя от болезни... умирающих всего двадцать -- тридцать человек... Вы встречаете доктора, который, подъехав к бирже,2 берет без торгу на неопределенное время первого попавшегося на глаза извозчика и отпускает своих лошадей потому, что те уже больше не бегут... Вы делаете печальные заключения о силе болезни, но вы не знаете, что этот доктор имел благоразумие в здоровое время прикомандироваться к четырем присутственным местам, обязавшись лечить всех чиновников с их чадами и домочадцами. В обыкновенное время он ездит в каждую палату раз в месяц для получения жалованья, но теперь должен показать всю свою деятельность, потому что всякий, напуганный холерой, платит все, что только может...
-- Зайдите ко мне, -- перебил Ивана Васильевича его приятель, остановившись у ворот одного довольно красивенького и новенького домика. -- Там мы можем поговорить свободнее.
-- Да у вас тоже сткляночки да баночки, и все комнаты, я думаю, надушены мятой, а на окнах предохранительные средства.
-- Вы видите, на окнах у меня цветы, правда, не душистые...
-- А это даже хорошо; я вообще не цветовод, а душистых цветов терпеть не могу... Так, пожалуй, пойдемте...
И они пошли.
Если предполагаемого читателя утомил этот разговор, то ему предоставляется возможность отдохнуть, занявшись некоторыми частными сведениями об этих приятелях, так пространно рассуждающих об одном из неприятнейших предметов на свете.
Один из них, Тропов, молодой человек лет двадцати пяти или двадцати шести, живет в Петербурге и, разумеется, кем-то служит там, а потому и считает себя петербуржцем, хотя по рождению и даже частию по воспитанию он тоже провинциал и именно из этого самого города N.
Происходил он от высокоблагородных и не бедных родителей, учился в губернской гимназии и потом в университете, а затем поступил было на службу в N. Но Петербург, заманчивый предмет сладких мечтаний для всех провинциальных юношей с каким-нибудь образованием, увлек и нашего Ивана Васильевича. Он уехал и через три года воротился оттуда таким денди, таким образцом светскости, таким знатоком итальянского языка и с таким злым или, лучше, -- вострым языком, что в него не замедлила влюбиться одна слабонервная, сентиментальная барышня, имевшая хорошенькое добродушное личико, двести незаложенных (?) душ приданого и образование, достаточное для того, чтобы не удивляться никакому ученому вопросу. Тропов скоро заметил это и, как он сам, несмотря на видимую свою холодность и насмешливость, имел доброе и чувствительное сердце и притом порядочный запас легкомыслия, то скоро на него подействовала эта пылкая любовь, и он, не думая много, справился у верных людей о приданом и предложил свою руку и сердце плененной им особе, называвшейся -- скажем кстати -- Надеждой Семеновной. Родители Наденьки были не прочь от такого союза, потому что, как бы то ни было, жених служил в Петербурге и они знали за ним в былое время порядочное состояние. Ивану же Васильевичу это было очень кстати: от родительского наследия осталась у него деревня в десять дворов, да и ту бы он продал, если бы мог обойтись без того, чтобы не говорить своим приятелям, что ему прислали или не прислали денег из деревни. Таким образом все уладилось, но родители непременно хотели сыграть свадьбу почему-то не раньше, как через полгода, и Иван Васильевич с новыми надеждами и мечтами снова отправился в Петербург с тем, чтобы через полгода возвратиться в N. Насладившись на досталях3 холостой жизнью и наделавши новых долгов, он приехал теперь сюда жениться и -- встретил холеру, которая препятствовала, конечно, всем свадебным веселостям. И вот причина его ужасной филиппики на уныние жителей и на внимательность их к такой ничтожной вещи, как эта негодная болезнь.