Что касается до Павла Гавриловича Изломова, другого приятеля, то это был, собственно, не приятель, а только старый знакомый Тропова, потому что они сидели некогда за одним столом в N-ской гражданской палате. Неученый, но жаждущий просвещения и не имеющий средств удовлетворить своему стремлению, он жадно слушал всех, кого считал выше себя по образованию, и потому был находкой для людей, которые ищут себе слушателей и (увы) часто не находят. Не имея своего убеждения, он жил убеждениями других и, покорно выслушав ныне какое-нибудь новое мнение, на другой же день сообщал его всем своим знакомым как свое собственное; иногда при этом давал он заметить, что с его мыслями согласен и такой-то, известный ученостью или основательностью суждений. Если же его кто-нибудь оспаривал, то он, пожалуй, опять приходил к вам, которые высказали это мнение или поддерживали его, и начинал перед вами излагать свои возражения. Если вы опровергали возражения, он передавал от своего лица и опровержения по принадлежности и т. д. Случалось, что через посредство Павла Гавриловича долгое время производились очень интересные споры между лицами, совершенно незнакомыми друг с другом. И, надобно ему отдать честь, он не ослаблял никогда силы доводов и вообще уж если принимался говорить, то говорил как по-писаному. Бог его знает, где он приобрел себе такой высокий слог... Впрочем, в жизни и в обращении он был очень приличный молодой человек, хотя иногда это и дорого ему стоило.
Вот хоть бы теперь: как разгорелось его провинциальное любопытство, как ему хотелось засыпать Ивана Васильевича вопросами: и что, и как, и почему и т. д. Но bon ton, по его понятию, не позволял этого, и он молчал. Да и Ивану Васильевичу была не совсем приятна такая скромность: ему непременно хотелось высказаться. Если бы его спросили: зачем он приехал, он сказал бы очень небрежно, будто нехотя: да так, старые дела нужно кончить, и после долгих расспросов проговорил бы с комической напыщенностью: сорвать одну звезду с вашего небосклона... Но Изломов упорно молчал об этом предмете и, поболтавши с четверть часа о том, о сем, Тропов решился сам заговорить... Для этого он возобновил сначала забытый было разговор о холере, что было, конечно, очень не трудно.
-- Нет, я серьезно думаю, -- заговорил он, -- что все эти предосторожности ваши не только ни к чему не поведут, а напротив -- еще повредят... Согласитесь, что все эти печальные физиономии, эти мрачные предосторожности, это постоянное опасение -- очень неблагоприятно действуют на расположение вашего духа, и, следовательно, на самое здоровье. Докторами давно уже признано, что бодрость духа -- это лучшее средство против холеры.
-- Однако же вы не можете отвергать и того, -- возразил Изломов, -- что нельзя пренебрегать болезнью, которая производит повсюду такие опустошительные действия.
-- Зачем же пренебрегать? Кто вам говорит об этом? Только я не понимаю, что же вы выигрываете, когда все ваши предосторожности приносят больше вреда, чем пользы... Положим, что даже вы таким образом избегнете холеры, но скажите мне, можно ли целое лето, прекрасное провинциальное лето, прожить так, как вы собираетесь жить? Посмотрите, ведь весь ваш город превратился в лазарет, и всякий порядочный человек, проживши в нем два-три месяца, -- непременно умрет не от холеры, так от диеты и лекарств или, что еще ужаснее, просто от скуки.
-- Вы судите по себе, -- отвечал Изломов, стараясь придать своему голосу ироническое выражение. -- Конечно, я вас понимаю: человеку, который живет постоянно в столице, пользуется всеми удовольствиями петербургской жизни, трудно помириться с нашей провинциальной простотою и бедностью в увеселениях; ему, разумеется, скучно... Но мы, бедные провинциалы, так уже привыкли к этому, что нам кажется довольно сносным наш утомительно-однообразный, даже, может быть, на ваш взгляд пошлый быт....
-- Полноте, пожалуйста, -- отвечал Тропов, которому, видимо, не понравился иронический тон Павла Гаврилыча. -- Везде можно веселиться и наслаждаться жизнью, где только есть люди и где эти люди умеют здраво судить и сильно чувствовать...
-- Да, но таких людей редко можно найти. И я сомневаюсь, чтобы здесь вы встретили кого-нибудь с суждениями и чувствами, которые бы соответствовали вашим.
-- А я в этом не сомневаюсь, по крайней мере в отношении к чувствам, -- восторженно воскликнул Иван Васильевич и с торжествующим видом посмотрел на своего приятеля.
Этот был неприятно поражен его словами, которые он принял за хвастовство, и потому отвечал довольно важно, хотя с некоторою робостью: