Между тем он, прошедши раза два по комнате, увидал, что мы стоим за дверьми, и сказал: "Что же, кто там еще стоит? Подите все сюда; я хочу всех видеть". И сам пошел к двери... Лебединский поскорее подошел, отворил ее, и мы вышли к нему, я был впереди всех. Преосвященный благословил меня и спросил: "Кто это?" Лебединский сказал, что это семинарист, сын вот этого священника, и он указал на моего отца. Тогда преосвященный спросил: "Как тебе фамилия?" Я отвечал: "Добролюбов". -- "Хорошо, -- сказал он, -- если бы все у нас были Добролюбовы -- не именем только, но и чем?.." -- "Делами",-- отвечал я. "Да, чтобы по делам были Добролюбовы", -- повторил он. Потом он погладил меня по голове и дал поцеловать крест, бывший у него на груди. Я тогда не разглядел, что это был за крест. Потом он спросил у меня, где я учусь; на это опять отвечал Лебединский. Обратившись к моему отцу, преосвященный спросил его, сколько у него детей, сыновья или дочери, сколько лет другому сыну и еще кое-что. Между прочим он благословил в это время всех, бывших тут, поговорил с ними и потом сел и начал разговаривать исключительно с Лебединским, потому ли, что он был важнее всех из трех священников, или потому, что и на прежние вопросы, не адресованные ни к кому особенно, по большей части отвечал он же. Преосвященный расспрашивал его, где он образовался, кто ему товарищ по академии. Узнавши, что ему товарищ преосвященный Афанасий,5 он сказал только: "А..." Но когда упомянул Лебединский о Николае Надеждине,6 тогда он заметил: "Да, это наш ученый муж..." Потом он сказал, что везет сюда сыновний поклон на могилу отца от почтеннейшего и многоуважаемого им Ивана Михайловича Скворцова,7 и начал было расспрашивать, в каком уезде Нижегородской губернии его родина, в котором году он учился в Нижегородской семинарии, но на это никто не мог ему отвечать. Затем он сделал несколько вопросов о Нижнем и сравнивал с Полтавой, но сам себя прервал, сказавши, что его уже познакомил несколько с Нижним его бывший наставник и ректор -- преосвященный Иоанн,8 в го время как он заезжал к Иоанну в прошедшем году. "Как будто знал он, что я буду здесь", -- прибавил он. Потом он осведомился о здоровье отца ректора семинарии,9 заметив: "Он мне свой; мы знакомы по академии", причем мелькнула на его губах довольно двусмысленная улыбка. После того он спросил, нет ли на его имя указов? Лебединский отвечал, что три получены. Он заметил что, наверно, один из них заключает манифест -- не помню, по случаю какого-то рождения или бракосочетания, кажется, в царской фамилии. Поэтому он начал рассуждать, когда ему лучше отслужить, чтобы обнародовать манифест. Он было сказал: "Не в субботу ли, или в воскресенье даже?" Но В. И. Крылов, сидевший до тех пор молча, встал и сказал: "Ваше преосвященство, в понедельник... трехдневный звон будет..." Только он и сказал во весь тот вечер.10 Преосвященный улыбнулся и отвечал: "Да, да, и в самом деле. Надобно будет звонить весь день в чистый понедельник. Так лучше в пятницу отслужим..."
Около часа сидел он на станции, много говорил, но я теперь уже не могу всего упомнить. Наконец он сказал мне:
-- Поди-ко ты, господин, скажи моим, чтобы лошади были готовы.
Я вышел и сказал. Скоро вошел один из служителей и доложил, что все готово. Преосвященный поднялся с места и сказал с особенной благосклонностью:
-- Жаль мне с вами расставаться-то. Как бы этому помочь?.. Нельзя ли нам вместе сесть?..
Никто, однако, не отвечал ему, и он начал одеваться в теплую рясу и надевать калоши. Одеваясь, он еще раз обратил на меня внимание и спросил:
-- А семинарист -- здесь останется?
-- Нет, ваше преосвященство, он поедет <то>же, -- отвечал отец мой.
Еще раз благословивши всех и давши приказание, чтобы священники ехали за его экипажем и никому не повещали, никого не тревожили в городе, преосвященный вышел. Священники пошли провожать его, а я остался в комнате. Вдруг, уже севши в карету, он спросил Добролюбова. Отец мой подошел к карете. "Не вас, сына вашего", -- сказал он, и все трое побежали в комнату за мной. Вероятно, потому, что преосвященный хотел ехать вместе с ними, им представилось, что он хочет посадить с собой меня!.. Меня начали одевать на скорую руку, а Лебединский раз двадцать повторил мне: "Смотри же, ничего не говорить -- ни худого, ни хорошего!.. Молчание -- первое условие, иначе беда всем будет!.. Смотри же, молчать, говорить как можно осторожнее". Страшный испуг выражался в его лице и голосе. Да и я сам испугался почти так же, как он. Бегом прибежали мы к коляске, и так как мне сказано было, что мне нужно ехать с преосвященным, то я хотел было уже влезть в карету. Но мой отец счел за нужное сказать сначала:
"Мой сын здесь, ваше преосвященство. Что изволите приказать?.." Преосвященный нагнулся немного ко мне и сказал: "Чтобы быть истинно Добролюбовым, надобно молиться богу... Вот тебе молитвенник!.." -- и он благословил меня им. Я поцеловал его руку и поклонился. Он прибавил: "Только... за этим я призывал"; я поклонился еще раз, дверцы кареты захлопнулись, и он поехал, а за ним и мы. Вот первая встреча моя с ним. Как очевидец, я описал все это подробно и ручаюсь за верность.