После сделанных общих замечаний нет надобности распространяться об общеизвестных фактах, в которых выразилась политика графа Кавура. Проследим их коротко.

В 1853 году, опираясь на предполагаемое участие Франции, Кавур начал дело с австрийским правительством по поводу конфискации в Ломбардии, вследствие волнения 3 февраля, имений некоторых пьемонтских подданных, большею частию ломбардских же эмигрантов. Кавур писал очень резкие ноты австрийскому кабинету, отозвал посланника, рассылал меморандумы ко всем державам, а в парламенте вытребовал 400 тысяч франков на вознаграждение семейств, пострадавших от конфискации. В Ломбардии и Пьемонте это имело очень хороший эффект. Австрия отчасти удивилась внезапной храбрости Пьемонта, но не сдавалась и принимала угрожающее положение. Пьемонт, с своей стороны, принялся за укрепление Александрии и Казале60 и за увеличение военных средств... Между тем в это самое время началась Восточная война. В 1854 году Сардиния была приглашена принять участие в союзе держав против России и в 1855 году послала войско в Крым. Этим фактически заявила она свое значение в ряду европейских государств...

Впрочем, здесь надо остановиться. Крымская экспедиция сардинцев представляется многими таким актом политической мудрости Кавура, таким гениальным ударом,61 которому Италия решительно одолжена чуть ли не всеми благами, полученными ею с тех пор. Теперь62 мне представляется очень диким -- считать единство Италии следствием крымской экспедиции сардинцев; но в Италии и во Франции не проходило дня, чтоб я не встречал в какой-нибудь газете этого убеждения, выраженного совершенно как какая-нибудь аксиома. Сам Кавур говорил в парламенте то же, что министерские журналы писали на этот счет в своих статейках... Довели меня до того, что я если и не верил связи итальянского единства с битвою при Черной,63 но и не считал уже слишком дикими фраз вроде, например, следующих: "При начале Восточной войны граф Кавур с радостью увидел, что представляется давно желанный случай -- войти Пьемонту в совет великих держав и тесно соединиться с ними. Пьемонтцы пришли сражаться в Крым, и с этого дня Кавур получил право громко и торжественно говорить Европе о бедствиях Италии и об австрийском угнетении. С этого дня надо считать эту независимость Италии". {Hipp. Castille. Le comte de Cavour (Ипп. Кастиль. Граф Кавур (франц.). -- Ред.), р. 51.} После таких штук, повторяемых ежедневно, мне не показалось даже необычайным и другое, тоже французское, предположение: что так как армия есть самое прямое выражение правительства, то "пьемонтская армия в Крыму своей образцовой дисциплиной осязательно опровергла клеветы на Пьемонт, уверявшие, будто бы это государство, преданное в жертву анархии, не признающее ни законов, ни бога". {Le Piémont, p. Verasis (Пьемонт, Веразиса (франц.). -- Ред.), р. 23.} Но я полагаю, что на человека свежего все подобные выходки должны производить раздирающее впечатление, даже если он и не знает хорошенько истинного хода тогдашних дел.

А ход дел был таков. Наполеон хотел вовлечь Австрию в войну с Россией. Австрия, ведя по обычаю двойную игру, отвечала, что она не может согласиться на это ввиду угрожающего положения Пьемонта. Тогда император французов64 взялся уладить дело и послал в Турин такого рода депешу: "Для успокоения подозрений Австрии Пьемонт должен -- или 1) распустить войска, или 2) допустить Австрию поставить гарнизон в Алессандрии, или 3) послать 30 000 в Крым". Из этих трех условий последнее было, разумеется, наиболее благовидным и наименее постыдным. Нечего делать -- сделали заем в 50 миллионов, снарядили 15 000 и послали. {Сведение о тайных переговорах Наполеона с Кавуром по этому предмету было публично высказано в одной речи Кошутом еще в начале 1850 года, до собрания конгресса. Кошут говорит, что знает это из частных источников, но берет на себя полную ответственность за достоверность факта. Révélations sur la crise italienne, p Louis Kossuth (Рассуждении по поводу итальянского кризиса, Лайоша Кошута (франц.).-- Ред.), p. 22.65} Это было уже в 1855 году; война скоро кончилась, но сардинцы успели потерять до 4000 человек. Зато при окончании войны "Европа читала", по выражению одного француза, следующие слова в "Moniteur universel": "Сардинская армия приняла участие в опасностях: она разделит честь и славу успеха. Союзники в воине -- правительства английское, французское и пьемонтское будут соединены и в переговорах, когда мир будет завоеван их оружием. Опасности, почести, выгоды -- все будет разделено".

И точно, в 1856 году сардинским уполномоченным дозволено было участвовать в Парижском конгрессе. Правда, Пьемонт ничего не получил себе за свое усердие: выгоды не были разделены. Но зато при окончании конгресса граф Кавур изложил пред дипломатами нужды Италии, которые им, вероятно, были до того неизвестны. Нужды эти состояли в том, чтобы уменьшено было австрийское влияние на полуострове, произведены были реформы в Папской области и положен конец антагонизму, существующему между итальянскими властителями. Дипломаты выслушали, сказали, что не имеют на этот счет никаких полномочий, и конгресс разъехался. Но граф Кавур вручил-таки на всякий случай докладную записочку графу Валевскому.66 Тот ее принял к сведению, и тем дело кончилось.

Впрочем, кончилось оно не так скоро: в течение всего 1856 года журналистика Европы шумела об открытиях графа Кавура по итальянскому вопросу. Имя Кавура засияло новым блеском и приобрело популярность во всей Европе, до "Русского вестника" включительно. Капуру присылались адресы, посвящались бюсты и медали с надписью: "colui, che la difese con viso aperto" (тот, кто защитил ее (Италию) с открытым челом), и пр. Говоря об этом, Гверрацци замечает -- с обычною неблагонамеренностью: "Кажется, впрочем, что граф не может претендовать на brevet d'invention {Патент на изобретение (франц.). -- Ред. } в деле открытия зол Италии. Дипломаты и властители, пред которыми говорил он, сами прежде его и много раз говорили то же самое; дважды до этого державы увещевали папу править "по-христиански"; за несколько лет раньше в английском парламенте неаполитанское правительство названо было отрицанием бога, не говоря уж об Австрии и ее проделках на полуострове. Кому же сообщал свои открытия граф Кавур? Не итальянцам ли? В самом деле -- может быть, слова Кавура дали знать итальянским матерям об их казненных сыновьях; из слов Кавура узнали мы о тысячах и тысячах родных мучеников, пострадавших от разных тиранов;67 без его слов мы не знали бы, что мы терпим, не умели бы даже жаловаться!.. Но если такова заслуга графа, так поздно проигравшего на флейте пред конгрессом мотив итальянских бедствий, -- то какова же заслуга тех, которые68 с рассвета своей жизни, за столько лет прежде, изо дня в день принялись громить утеснителей Италии и воплями истерзанной души призывали отмщение ее бедствий?.." {La Patrie e le elezioni, p. Guerrazzi (Отечество и выборы, Гверрацци (итал.). -- Ред.), р. 36.} На все подобные замечания граф Кавур отвечал, впрочем, очень хорошо в парламенте, отдавая отчет о конгрессе. "Правда, -- говорил он, -- мы еще не достигли никаких положительных результатов, но тем не меньше мы сделали две вещи, по-моему самые существенные: во-первых, возвестили Европе о положении итальянских дел, и главное -- не в революционных, сумасбродных журнальных выходках, а с приличной торжественностью, в могучем собрании высоких особ;68 во-вторых -- Европе внушено убеждение, что уврачевать язвы Италии нужно не только для самой Италии, но и для всей Европы". Видите, значит, в чем дело: и прежде знали то, что сообщил Кавур, но знали от сумасбродных радикалов; Наполеон и Кавур не хотели, чтоб полезные сведения приходили таким гнусным путем, и потому перехватили их и представили от себя, хотя несколько и поздно.70 Это -- раз. А другое -- опять важное обстоятельство: итальянские патриоты, для поправки дел в Италии, требовали только, чтобы Европа не вмешивалась в эти дела; по изложению же графа Кавура выходило, что именно Европа-то и должна вмешаться. Это опять объясняется тем же: для патриотов существовала Италия, а для Кавура -- Пьемонт; патриоты хотели прогнать всякое чужеземное влияние, а Кавур -- только австрийское. "Если бы политика Кавура была не сардинская только, а в самом деле национальная, хотя и чисто монархическая, -- говорит один из патриотов, -- то он не стал бы толковать с дипломатами о реформах, которые надо вынудить у разных правителей итальянских, и не упорствовал бы в постыдной и беспримерной в Европе системе -- предавать свою страну произволу чужого вмешательства, преграждая ей всякую возможность собственной инициативы. Он сказал бы: в Италии готова и неизбежна общая революция; отвратить ее ничто не может, но от вас зависит сделать ее более или менее ужасною и гибельною для остальной Европы. Мы не вызываем революции, мы -- люди порядка; но когда она вспыхнет, мы, итальянские патриоты, должны принять и направить ее. Ваше вмешательство может послужить электрической проволокой, через которую движение сообщится остальной Европе; постарайтесь же изолировать это движение, удержитесь от всякого вмешательства в наши дела, предоставьте Италию самой себе. Пусть выйдут из Италии и австрийцы и французы, пусть они сторожат только свои пределы. А если нет, то знайте, что Европа никогда не будет спокойна от Италии; здесь всегда будет волнение, возбуждающее к беспокойствам и другие страны, здесь всегда найдет себе орудие против других держав всякий честолюбец, обещающий Италии помощь в ее освобождении. {La questione italiana e i républicain (Итальянский вопрос и республиканцы (итал.). -- Ред.), p. 6.71}

Но Кавур не мог говорить подобным образом, потому что у него не было веры в Италию, а Пьемонт не мог обойтись без Франции. Вот почему, восставая против австрийского занятия, он ни слова не смел сказать против занятия Рима французами. Да говорят, что и самая мысль объясниться с конгрессом об итальянских делах была внушена Наполеоном,72 которому нужен был очевидный предлог для вмешательства в итальянские дела. Мне рассказывал один достоверный итальянец, что когда оказалась надобность изложить на конгрессе положение легатств, то Кавур погнал курьера к Мингетти,73 чтобы тот прислал ему записку об этом: так мало, отправляясь на конгресс, был приготовлен сардинский министр к своему блестящему и внезапному подвигу.

Со времени Парижского конгресса протекторат Франции над Пьемонтом был решен. Австрия тотчас заметила это, и ее отношения к Франции сделались неприязненней обыкновенного. Пьемонт следил за этим и по мере возникновения и разрешения несогласий в тянувшихся тогда окончательных переговорах держав, участвовавших в Крымской войне -- усиливал или понижал тон своих нот с Австрией. В начале 1857 года по случаю путешествия Франца Иосифа в Ломбардию и одновременной с ним манифестации миланцев в пользу Пьемонта возникла дипломатическая полемика, в которой Кавур выражался очень резко, но которую кончил довольно скромно. В том же году возникло знаменитое дело Кальяри; Пьемонт сначала храбрился, требовал от Неаполя вознаграждения, в надежде, что его поддержат; но Англия добилась вознаграждения для себя, а за Пьемонт хлопотала не очень; Франция не видела никакого интереса разрывать дружбу с Неаполем для Пьемонта, -- и в 1858 году Кавур отступился от своих требований. Зато он выказал свое значение, посылая сильные ноты по вопросу о Дунайских княжествах; в этих нотах он решительно вторил Франции и потому не боялся быть смелым. В то же время он успел войти в дружеские сношения с Россией и уступил нам порт Виллафранки, -- спросив, впрочем, предварительно позволения у Людовика Наполеона. Тот, конечно, позволил, потому что в это время уже решился взять Ниццу.74 Летом 1858 года произошло знаменитое совещание в Пломбьере, имевшее своим последствием итальянскую войну 1859 года.

Дальнейших фактов мы не станем рассказывать: их все знают, и в политическом обозрении "Современника" постоянно указывалась надлежащая точка зрения на эти факты. Сделаем только общий вывод, для связи.

Мысль об основании единой Италии даже и в это время не была еще целью политики Кавура. Странно -- но сомневаться в этом невозможно после напечатания дипломатических документов относительно итальянского вопроса в Англии и Франции и после обнародования некоторых интимных фактов из того времени. Теперь ясно, что виллафранкский мир вовсе не был неожиданностью для Кавура, а неожиданностью было, напротив, упорное требование герцогств соединиться с Пьемонтом. Первоначальной целью войны было -- с одной стороны, укротить революционное движение, сделавшееся уже слишком сильным на полуострове, а с другой стороны, выполнить одну из "idées napoléoniennes" {Наполеоновских идей (франц.). -- Ред. } -- основать королевство Центральной Италии для принца Наполеона. Отсюда его женитьба на принцессе Клотильде, отсюда французские агенты в Тоскане, отсюда посылка Понятовского и Резе, запрещение Пьемонту принимать тосканское присоединение, запрещение даже принцу Кариньянскому принять предложенное ему регентство...75 Своим решительным требованием национального единства народ в герцогствах и в Романье парализовал все усилия французской политики, и надо заметить, что твердость народа была сильно поддержана в это время именно партией радикалов и самим Маццини.76 Некоторые даже были недовольны Мацциии за то, что он требовал возбуждать немедленное присоединение. А между тем он знал, что союзники только и хлопочут, чтобы как-нибудь избавиться от его партии... Видно, что он не всегда увлекался жалкими страстями, а подчас умел и жертвовать ими для общих целей.77 Вообще радикальная партия вовсе не была обманута и громко говорила вслух всей Европе о том, чего она ожидает от союза Пьемонта с Францией. Не раз прилагали к этому союзу выдержки из "Principe"78 относительно вообще союзов маленьких государств с большими, влекущих за собою, с одной стороны, требования, с другой -- уступки и превращающихся в протекторат сильного над слабым. Самые условия союза, как они ни тайно были заключены в Пломбьере, не укрылись совершенно от зоркого внимания патриотов79 и были ими указаны печатаю. По их словам, было положено: устроить войну так, чтобы обессилить в одно время и Австрию и революционные партии; заплатить за Ломбардию уступкою Савойи и Ниццы; помогать устроению королевства Центральной Италии для принца Наполеона; не противиться, если бы в Неаполе произошло движение в пользу Мюрата;80 заключить мир с Австрией, если после первых побед она возобновит предложения Гуммелайера в 1848,81 и в таком случае оставить Венецию...