Изложив эти условия, один из радикалов прибавляет: "Хочу думать, что Кавур принял их не искренне, а надеялся обмануть Наполеона; но надеяться обмануть человека, который мастерски возвел обман в систему и государственную пауку, и притом всегда имел силу заставить выполнить свои требования, -- было слишком нелепо..."82

Странно становится всеобщее ослепление насчет целей итальянской войны, когда в итальянских журналах передовой83 партии читаешь предсказания, исполнившиеся так буквально. Еще в 1856 году "Italia del popolo"84 предостерегала от союза с Наполеоном, говоря, что он с Кавуром только и хотят, чтобы им предались слепо, и будут этим пользоваться для искусного подавления национального энтузиазма и требований свободы, так как они о единстве Италии вовсе и не думают, предполагая лишь королевство Верхней Италии, которое не заключает в себе даже всей Ломбардо-Венеции. {"Italia del popolo", 25 октября 1856 года.85}

Вот еще несколько цитат. Лондонский журнал передовой86 партии, "Pensiero ed Azione", в тот самый день, когда Людовик Наполеон произнес свое знаменитое приветствие на Новый год австрийскому посланнику, писал: "Предприятие, опирающееся на Людовика Наполеона, не может иметь целью единство Италии; оно не может простираться дальше какого-нибудь территориального изменения, дальше освобождения от Австрии, для известных целей, какого-нибудь небольшого клочка земли. И они знают это... Зачем же они лгут? Зачем болтают об Италии массам, наклонным к легковерию? Зачем волнуют бедную Венецию, уже холодно, обдуманно оставленную во власть врага?" {"Pensiero ed Azione", 1 января 1859 года.}

Тогда же, обращаясь к итальянским патриотам, тот же журнал говорил: "Вы будете в каком-нибудь уголке Ломбардии, вероятно, между французами и королевскими (войсками), когда заключен будет без вашего ведома мир, которым предана будет Венеция". {"Pensiero ed Azione", 1 января 1859 года.}

И даже прежде знаменитых слов, предвестивших Европе войну, "Pensiero ed Azione" писал: "Для Италии -- мир внезапный, разорительный, гибельный для восставших, среди войны, новый Кампоформио...87 Не успеет Наполеон достигнуть того, что задумал, как примет первое предложение Австрии... Заставит короля сардинского отстать от дела, уступив ему частичку территории, и предательски88 оставит провинции венецианские и часть ломбардских". {"Peusiero ed Azione", 15 декабря 1858 года.89}

В то время, как это писалось, никто не хотел верить: сверху, от министерства, шло мнение о рыцарстве и великодушии Наполеона, и немало было охотников распространять это мнение... После же, когда мрачные предсказания оправданы были событиями, никто не хотел вспомнить осмеянных пророков, и все верили, будто Наполеон остановился на Виллафранке, потому что испугался коалиции, будто бы составлявшейся против пего за Австрию.

Удар был, однако же, так внезапен и так противен общим надеждам, что сам Кавур счел за лучшее показать себя недовольным и на некоторое время удалиться от дел, пока пройдет общее раздражение. Вскоре он возвратился опять к управлению, выставляя на вид, что виллафранкские поражения достаточно вознаграждены присоединением к Пьемонту герцогств и Романьи. Здесь опять Кавур проговорился и был уличен в недостатке итальянизма. "Если говорить только о Пьемонте, -- замечает Гверрацци, -- то в этом резоне есть смысл;90 но ежели иметь в виду Италию, то здесь чистейшая бессмыслица, потому что Италия не увеличилась от соединения герцогств с Пьемонтом, а от уступки Ниццы и Савойи существенно уменьшилась и от других условий виллафранкского договора сильно пострадала в своих стремлениях и надеждах".

В дальнейших действиях Кавура трудно уже, казалось, предполагать продолжение прежнего недоверия к единству Италии. И однако ж это недоверие отзывается во всех его действиях до половины прошлого года. Вероятно, теоретически он уже понял, по крайней мере при самом начале экспедиции Гарибальди, -- что единство Италии не только возможно, но и близко. Но в какой степени близко -- этого он не умел сказать, и очевидно, что не вдруг поверил его быстрому осуществлению. Он все боялся, что еще рано, и оттого старался не только не ввязываться в предприятие Гарибальди, но даже всячески порицать его, даже препятствовать ему фактически. Известно, как много затруднена была первая экспедиция в Сицилию распоряжениями из Турина. Некоторые из врагов Кавура приписывали это личной его ненависти к Гарибальди; но мы не предполагаем, чтобы Кавур был уже до такой степени низок душою. Другие говорят, что он не хотел смут, а предполагал достигнуть всего путем дипломации; но опять трудно допустить, чтоб такой опытный государственный муж мог питать столь нелепые надежды. Нет, он знал, конечно, что приобретение Неаполя не обойдется без восстаний и кррви, но это для него было делом очень отдаленным и даже не совсем верным для Пьемонта. Во всяком случае, инициативы он не решался иметь в этом деле. Воспользоваться -- другое дело, и тотчас по очищении Сицилии бурбонскими войсками туда явились агенты Кавура с требованиями немедленного присоединения Сицилии к Пьемонту. А между тем в то же самое время усиливались создать препятствия для перенесения революции на неаполитанскую территорию и даже чуть не готовы были на союз с Неаполем. Спрашивались у тюльерийского кабинета -- можно ли отвергнуть поздний и непопулярный союз; оттуда разрешили, имея свои виды на Неаполь, и тогда у туринского министерства прибавилось храбрости.91 Но зато Рим и Венеция были положительно запрещены Францией для Пьемонта, и вследствие того в Ливорно в конце августа захватывается партия волонтеров Никотеры, снаряженная, с согласия тосканского губернатора Риказоли, для вступления в папские владения,92 а в сентябре Франция предупреждалась, что революция преуспевает в Италии и что для ее обуздания надо отправить в Марки и в Умбрию королевские войска. Фарини в Шамбери, излагая императору французов положение дел, говорил, что положение сардинского правительства становится опасным: Гарибальди, в котором некоторым образом олицетворена революция, готов продолжать свободно свой путь через римские области, восстановляя население, и если бы он перешел границу, было бы решительно невозможно воспрепятствовать ему в атаке на Венецию. Туринскому кабинету остается одно средство: войти в Марки и в Умбрию, едва приход Гарибальди возбудит там волнение, и восстановить там порядок, не касаясь авторитета папы, -- дать, если бы понадобилось, битву против революции на неаполитанской территории и требовать немедленно конгресса для установления судеб Италии. {Это изложено буквально в циркуляре Тувенеля 18 октября 1860. Напечатано в официальном собрании французских дипломатических документов.}

Некоторые хотят во всем этом видеть уловку для того, чтоб получить от Наполеона разрешение действовать в папских владениях. Если бы это была правда, то следовало бы пожалеть о политике, которая довела одну державу до таких безобразных уловок и до такого унизительного положения пред другой державой. Но дело в том, что здесь93 уверения туринского министерства были совершенно искренни. Во-первых, оно и не решилось бы так обманывать Наполеона,94 который тоже умел понимать положение дел; во-вторых, прокламация к народу Южной Италии от 9 сентября говорит то же самое. По словам прокламации, "вся Италия устрашилась, чтобы под покровом одного популярного и славного имени не водворилась партия, готовая пожертвовать близким торжеством национальным для химер своего честолюбивого фанатизма". Поэтому король принял на себя надзор за национальным движением и послал войска: "Я послал моих солдат в Марки и Умбрию для рассеяния этого сборища людей всяких стран и разных языков, которое составилось здесь, представляя собою новый вид иноземного вмешательства -- и худший всех прочих... Я провозгласил "Италию итальянцев" и не позволю, чтобы она сделалась гнездом космополитских сект, которые собираются здесь, чтобы составлять планы -- или реакции, или всеобщей демагогии".

И эта прокламация от имени короля была писана через два дня после вступления в Неаполь Гарибальди с этими опасными космополитами и демагогами, завоевавшими целое королевство для этого правительства. И прокламация говорит с негодованием об иностранном вмешательстве, когда сама не могла явиться на свет без дозволения чужеземного владетеля! К таким результатам привела политика графа Кавура.