Третьи восхваляют Кавура за либерализм его политики; об этих уж и говорить нечего: им, как видно, и либерализм в диковинку... Еще бы Кавур был реакционером, да его бы хотели возвести в великие люди! Довольно, кажется, и Меттерниха на этот случай.47

Многие, смотря на дело с более существенной стороны, уверяют, что Кавур "создал Италию" и утвердил итальянское единство. Вот это другое дело, и если бы факты подтвердили это мнение, тогда, точно, следовало бы преклониться пред гением Кавура и пред необъятностью его энергии. Но и этой заслуги, конечно, сам Кавур не мог бы по справедливости приписать себе, как совершенно ему не принадлежащей... Зачем же брать чужое человеку, у которого есть так много своего! Впрочем, это доло серьезное, и от него нельзя отступиться без подробного рассмотрения фактов. Поэтому мы и обратимся к внешней политике графа, чтобы видеть, какую роль играло в ней задуманное единство Италии.

Мысль о единстве Италии была благородною и отдаленною мечтою многих из лучших людей ее. Выраженная еще Данте и Макиавелли, мечта эта не затерялась в течение веков; но дела Италии шли так дурно, что ни у кого не хватало храбрости принять мечту единства как что-нибудь серьезное и осуществимое. Рассудительные и ученые люди отвергали ее как нелепейшую утопию, дипломаты смеялись над нею, ревностнейшие патриоты хлопотали только о союзе итальянских властителей против иноземных вторжений. Но в самой Италии, как видно, вовсе не было такого страшного разъединения между народами, -- как обыкновенно уверяли. В народе мысль политического единства должна была бродить бессознательно; это мы видим из того, что около 1830 года мог уже явиться в Италии человек, твердо и решительно выразивший эту мысль и скоро привлекший к себе сильную партию. Этот человек был Джузеппе Маццини. О нем у нас рассказывают ужасы, благодаря тому, что всякая чепуха, рассказываемая о нем и его партии разными корреспондентами иностранных журналов, у нас подхватывается на лету (уж не знаю ради каких интересов) и предается гласности без дальних справок. Кто-нибудь хватит, что маццинисты зовут Мгората в Неаполь, -- и у нас это перепечатают; другой возвестит, что Маццини убийц рассылает по Европе -- против разных королей, -- у нас и этого не пропустят. Однажды какой-то французский журнальчик, помнится, отличился оригинальным выражением, что в каких-то беспорядках участвовал один "бурбонский маццинист" (а может быть, и наоборот: "мацциниевский бурбонист"), -- глядь, и это выражение как раз в русских газетах!..48 Поэтому у нас Маццини считают, кажется, каким-то кровожадным чудовищем и знают о нем только то, что он всегда был неудачным заговорщиком. Но49 всматриваясь ближе в ход итальянских дел последнего времени, нельзя не видеть в них отдаленной, но решительной инициативы Маццини. Человек этот, без всякого сомнения, сильно ошибался в половине своих идей, резюмированных в его девизе: "Dio e popolo"; {Бог и народ (итал.). -- Ред. }50 можно не сочувствовать некоторым его воззрениям, но невозможно отказать ему в удивлении к его неутомимой энергии и неуклонной верности своим идеям относительно создания единой, независимой Италии.51 Не место здесь рассказывать все, что им было делано; заметим только, что его пропаганда была могущественнейшим двигателем итальянского общего дела. В 1848 году Венеция и Милан уже хотели соединиться с Пьемонтом, мысль эта не совершенно чужда была и Тоскане, в Риме и Неаполе народ требовал, чтобы посланы были войска на помощь Карлу Альберту в войне за Италию... Граф Кавур в то время развивал в своем "Risorgimento" идеи графа Бальбо о союзе властителей и о постепенном ослаблении австрийского влияния на полуострове. Когда было произнесено самонадеянное, но благородно-энергическое изречение: "Italia farà da se", граф52 Кавур даже не понял, что тут значит "Италия", -- он принялся доказывать необходимость для Пьемонта союза с Англией. Он был, конечно, прав по-своему... Прошло несколько лет, он сделался первым министром, и целью его политики сделалось возвышение Пьемонта за счет Австрии... Идея этой политики была не нова: антагонизм Савойского дома с Габсбургским, Сардинии с Австрией не был ни для кого тайной, по крайней мере со времени Венского конгресса. В 1848 году антагонизм этот проявился в войне, кончившейся в пользу Австрии; но после войны все очень хорошо понимали, что дело не кончено, а только отложено. Продолжать его было необходимо для здравой политики, и Кавур умел понять это. Но для достижения цели были два средства, из которых предстоял выбор сардинскому министру, и в своем выборе Кавур именно показал направление своих идей и степень обширности своих целей.

Одно средство было национальное, прямое, решительное, рассчитывавшее на силы и участие народа всей Италии. Это сродство с 1832 года постоянно было проповедуемо радикальной партией. В нем независимость Италии не отделялась от ее гражданской свободы и опиралась на политическое единство. В числе приверженцев этой политики были люди слишком горячие и опрометчивые -- это правда. Например, Брофферио тотчас после поварского поражения требовал поголовного ополчения для продолжения войны; он не мог найти поддержки своему требованию, и, следовательно, оно было по крайней мере несвоевременно, и люди более осторожные могли не принимать подобных крайних мер. Но тем не меньше программа радикальной партии могла быть принята сардинской политикой в общих основаниях. Основания эти были: создание Италии как единой великой державы, освобождение ее не только от австрийского, но и от всякого иностранного влияния, организация государства с предоставлением самых широких прав народу и с устройством самых надежных средств для действительного пользования этими правами. Для достижения этой цели требовалось слитие Пьемонта с Италией, самоотвержение правительства в отношении к своим старым привилегиям, доверие к народу и предоставление ему инициативы, которая, разумеется, и не замедлила бы высказаться, при пособии радикальной пропаганды.

Программа эта имела для Кавура два неудобства; во-первых, в ней предполагались революционные средства, к которым он всегда питал недоверие и отвращение. Правда, еще в 1848 и 1849 годах выказалось самоотвержение итальянских республиканцев, которые жертвовали своими прямыми стремлениями для политического соединения Италии и признавали пьемонтскую монархию. Пример Манина доселе всем памятен.53 Поэтому граф Кавур мог бы не опасаться "разрушения порядка" от принятия радикальной программы. Но он никогда не хотел верить искренности республиканцев; ему все казалось, что его хотят надуть. Маццини в 1859 году писал о нем: "Человек тактических уловок, а не принципов, и способный осуществлять собственные планы посредством обмана, он уже не верит и искренности других". Это нам кажется очень верно и нисколько не оскорбительно для Кавура как дипломата. Второе затруднение для Кавура в программе радикалов состояло именно в том, что она обнимала всю Италию, тогда как он помышлял только о Пьемонте. Прикладывая эту программу к Пьемонту, он действительно имел право считать ее нелепою: Пьемонт никогда не мог один бороться с Австриею, никогда не мог претендовать силою вломиться в семью великих европейских держав. Теперь уже было не то время, что, например, при Фридрихе Великом, -- Пьемонт не мог, оторвавшись от остальной Италии, самостоятельно разыграть роль, подобную роли Пруссии в Германии, хотя бы даже в Турине и явился свой Фридрих.54 Австрия сторожила движения Пьемонта и окружала его со всех сторон своими приверженцами, да и Франция была в положении двусмысленном. Пьемонт не мог выдержать борьбы -- в этом Кавур был совершенно прав, и в приложении к одному Пьемонту программа радикалов, точно, оказывалась нелепостью. Нужно было выбрать другую.

Другая программа была гораздо уже и беднее, но по этому самому осязательнее, легче для исполнения и менее стеснительна для значения и привилегий пьемонтского министра и всего правительства. Это был дипломатический расчет парализировать на полуострове влияние Австрии другим влиянием -- французским, с надеждою отвоевать у Австрии, при помощи Франции, Ломбардо-Венецианское королевство. Известно (об этом г. Феоктистов даже несколько статей написал), что Франция -- естественная противница Австрии и что Италия была постоянно между ними яблоком раздора. Преобладающее влияние на полуострове одной из этих держав всегда возбуждало беспокойство другой, и они сейчас же готовы были лезть в драку друг с другом. Это знали все; не мог не знать и Кавур и решился этим воспользоваться. Сначала, как мы видели, он побаивался Франции -- когда там была республика, и предлагал даже обратиться к Англии, на том основании, что та везде суется и, хоть вовсе не по пути, но могла бы заехать и в Пьемонт...55 Но вскоре во Франции выяснилось значение Людовика Наполеона, а после coup d'état {Государственного переворота (франц.). -- Ред. } невозможны стали уже никакие сомнения... Мы видели, как Кавур в начале 1852 года хлопотал о законе, чтобы преступления печати против чужих правительств были преследуемы судейским порядком, а не отдавались суду присяжных, как прежде. Это прямо и почти исключительно относилось к новому Правительству Франции. Потом, воспользовавшись кратковременным удалением от дел, в том же году Кавур посетил Париж, представился императору, и они очень понравились друг другу.56 С этих пор вся деятельность Кавура в иностранной политике сосредоточена на возможно теснейшем сближении с императором французов и на снискании его пособия против Австрии.

Требовалось ли быть Колумбом, чтобы изобрести такую политику и пуститься в нее, закрывши глаза на последствия, -- это мы предоставляем разобрать читателям. А с своей стороны приведем два мнения об этой политике -- одно враждебное, другое похвальное.

Первое высказано Маццини,67 и само собою разумеется, что оно отзывается раздражением: "Упрямый больше, чем смелый, неспособный, по недостатку высоты сердца и высоты ума и веры, подняться до обширных планов, Кавур приковал себя к одному интересу -- к династическому интересу Савойского дома. Отнять власть у папы, основать национальное единство -- у него и в мыслях не было. Об этом говорили, потому что это казалось хорошим средством прельстить некоторых легковерных. Но настоящие планы Кавура никогда не преступали за пределы программы, не удавшейся в 1848 году, -- о королевстве Северной Италии. Италия была для Кавура средством, а не целью... При таких расположениях путь, избранный им, был хоть и безнравствен, но логичен. Пьемонт не мог тогда, и никогда не может сам собою овладеть всей Ломбардо-Венецией. Нужно было, значит, искать союзника. Упорно отвергая союз народа, он должен был искать союзника там, где существовали интересы, делавшие союз возможным, и где можно было найти оружие вместе против Австрии и против революции. Отсюда союз с Бонапартом, -- союз, который уже стоил Италии осмеяния и позора и еще будет стоить ей новой крови". {Это писано было в конце 1859 года. Mazzini. La questione italiana e i républicain (Маццини. Итальянский вопрос и республиканцы (итал.).-- Ред.), р. 9.59}58

Другое суждение принадлежит г. Петручелли де ла Гаттуна: "Кавур, который, по несчастию, не всегда имеет дар угадывать людей, отличается способностью всегда угадывать положение и даже более возможные етороны известного положения. Эта-то изумительная способность и помогла ему создать нынешнюю Италию. Министр державы четвертого порядка, он не мог создавать положений, подобно императору Наполеону, не мог и опираться на великую национальную силу, как лорд Пальмерстон. Он должен был отыскать щель в европейской политике, проскользнуть туда, съежиться там, устроить мину и произвести взрыв. Таким-то образом он и победил Австрию и обеспечил себе помощь Франции и Англии. Пред чем отступили бы другие государственные люди -- в то Кавур бросился очертя голову, исследовавши глубину и рассчитавши даже выгоды падения. Крымская экспедиция, его поведение на Парижском конгрессе, уступка Ниццы, вторжение в Папскую область прошлой осенью -- были последствиями крепкой решимости его духа".

В этих двух отзывах я не нахожу резкой разницы, что касается до фактических оснований: оба признают, что Кавур думал только о Пьемонте, что он не мог опираться на народную силу, что он искал только победы над Австрией и в результате променял одно иностранное влияние на другое... А кто из двух авторов справедливее смотрит на дело -- пусть опять решат читатели. А наше дело -- летописное.