По части законодательной и административной, по части забот о правах и благе народа, о народном образовании и пр. и пр. деятельность графа Кавура далеко не может быть названа столь энергическою и даже должна быть признана очень слабою и вялою. В этом сознаются даже те из его биографов, которые восхищаются, например, тем, как он умел чуть ли не угоняться за Второй империей в развитии государственного долга. До 1848 года у Сардинии было долга около 100 миллионов; войны 1848--1849 годов стоили ей до 200 миллионов; а к 1858 году, при всей мудрости финансового управления, долгу было 725 миллионов франков. Затем займы пошли, вперемежку с новыми приобретениями, так быстро, что их и сосчитать трудно. {Кольб41 показывает в 1800 году, еще без Тосканы и герцогств, -- 1200 миллионов долгу на Пьемонте и 50 миллионов ежегодных процентов по этому долгу ("Allgemeine Staatengebchichte", 272). Недавно в парламенте Феррари42 высчитал, что итальянский долг и 1859 году был -- 1815 миллионов, а теперь -- 2500 миллионов, да еще к этому министр финансов представляет дефицит 318 миллионов. Теперь речь идет о займе в 500 миллионов, и Феррари замечает, что с такой финансовой системой Италия непременно в пять лет наживет себе пять миллиардов долгу.} Теперь итальянцы даже самого министерского оттенка сознаются, что положение их финансов может быть сравнено только разве с австрийским. (Прибавим, что хуже австрийского они ничего не знают.)
Но мы забегаем вперед и между тем не оговариваемся, что хотя граф Кавур и был душою министерства, но он все-таки был не один, и, следовательно, часть ответственности должна быть снята с него и передана его сотоварищам. Для этого мы перескажем в нескольких словах, с кем разделял он власть со времени своего водворения в министерстве. Сам он постоянно был, разумеется, президентом совета и, кроме того, -- в 1852 году взял министерства финансов и земледелия и торговли; в то время министром внутренних дел был граф Сан-Мартино (нынешний наместник Неаполя), иностранных дел -- Дабормида, военным -- Ламармора, юстиции -- Бонкомпаиьи, народного просвещения -- Чибрарио, общественных работ -- Палеокапа. В октябре 1853 года вместо Бонкомпаньи вступил в министерство Ратацци. Такой состав министерства был встречен очень благоприятно, потому что большая часть министров известны были или за хороших специалистов, или за людей с либеральным направлением. Но зато они не отличались особенной энергией характера и силою политических убеждений -- исключая, может быть, Ратацци, который всегда досаждал Кавуру тем, что градуса на полтора казался почему-то либеральнее его. Впрочем, он при несогласии товарищей ничего значительного не мог сделать и был удерживаем в министерстве собственно затем, чтобы его партия не мешала Кавуру в парламенте. В январе 1855 года, в самом разгаре переговоров с Наполеоном о крымских делах, Кавур принял на себя министерство иностранных дел. В апреле того же года все министерство, вследствие новых столкновений с римским двором, подало в отставку. Это случилось в то самое время, когда нужно было отправлять войско в Крым. Никто не хотел на этот раз довершать дело Кавура и брать на себя ответственность. Король напрасно обращался к нескольким лицам и возвратился опять к Кавуру. На этот раз, взяв себе финансы, Кавур пересадил на место министра иностранных дел -- Чибрарио, а на его место в министры просвещения пригласил Ланцу, Ратацци дал министерство внутренних дел, а на юстицию посадил Дефореста, военным и морским министром стал Дурандо, Палеокапа остался в министерстве публичных работ. Очень скоро Чибрарио оказался негодным на своем месте и вышел; Кавур принял министерство иностранных дел в свое ведение; в 1856 году43 вместо Дурандо опять вошел в министерство Ламармора, едва возвратившийся из Крыма. В 1857 году вышел Палеокапа и заменен Бартоломеем Бона. В самом начале 1858 года Ратацци не выдержал и оставил министерство, бывшее теперь уже слишком покорным Кавуру. Тогда Кавур устроил следующую комбинацию: он взял министерство внутренних дел в свои руки, на финансы переместил Ланцу, сначала оставив за ним и просвещение, {Один французский панегирист, говоря о министерстве туринском того премени, нашел нужным заметить в характере Ланцы ту похиальную черту, что он всегда "seconde m-r de Cavour avec zèle et dévouement" ("помогает г-ну Кавуру с усердием и самоотвержением" (франц.). -- Ред.) (Lettres italiennes, p. Charles de la Varenne (Итальянские письма Шарля де ла Варенн (франц.). -- Ред.), стр. 37).44} а потом на его место пригласил сенатора Кадорну. Это было сделано для успокоения левого центра, который волновался из-за отставки Ратацци; Кадорна был друг Ратацци, но в то же время человек слишком старый и больной, чтоб составлять в министерстве серьезное противодействие Кавуру. Затем, как известно, после Виллафранкского мира министерство Кавура подало в отставку, и на некоторое время учредилось было министерство Ратацци. Но оно, как противное отчасти видам Наполеона, отчасти же ненавистное клерикальной партии, не могло долго удержаться, и в начале 1860 года Кавур опять явился главою министерства, с Фанти, Мингетти, Веджецци, Мамиани, Ячини и т. п. личностями, не очень замечательными. О всех этих министерских изменениях надо сделать одно общее замечание: выбор графа Кавура падал обыкновенно на те или другие лица не столько во внимание способности их к делу, сколько по соображению их сговорчивости. Нужно было, чтоб они были руководимы, maneggiabili, как выражаются итальянцы. Это свойство графа Кавура -- не терпеть вокруг себя людей самостоятельных и способных -- признают за ним все решительно. Хвалебные отзывы отличаются от беспристрастных и противных только характером выражений. Например, еще в 1854 году Орсини45 писал к одному из своих друзей: "Бедная Италия, если только от Ратацци или Кавура ожидает своего спасения и независимости! Один -- законоискусник и абсолютист, другой -- смесь острого ума и деспотического высокомерия. Он хлопочет о том, чтобы разжиреть самому и обескровить (dissanguare) нацию. Шуты, которые охотятся за должностями, возносят его до небес и, льстя ему, портят и ту малую частичку добра, какую вложила в него натура". Далее Орсини приводит два примера, которых мы тоже не опустим здесь, так как они касаются личностей, слишком близких к Кавуру. "Может быть, вы знаете не хуже меня, -- пишет Орсини, -- что сицилиянец Джузеппе Ла Фарина, представлявшийся некогда республиканцем, трется теперь в передних Кавура, и если бы тот сказал ему не знаю что, он все бы исполнил с уни-женнейшею преданностью. Не говорю тебе о Луиджи Фарини: это ужас! Как он подл душою -- это знает вся Романья, видевшая, как он в кардинальских покоях добивался благоволения Пия IX; и теперь он в Пьемонте, безобразною лестью промышляя себе должности и, может быть, со временем, отличия..." {Lettere intorno allô cose d'Italia (Письма об итальянских событиях (итал.). -- Ред.), vol. Il, p. 138.} События последних двух лет слишком грустно оправдали жесткое суждение Орсини, хотя приверженцы "кавурианизма" до сих пор стараются придавать какой-то ангельски непорочный оттенок грязным отношениям Фарини и особенно Ла Фарины к Кавуру. Однако же сами эти господа не могут не сознаться в том, что Кавур, точно, наклонен был окружать себя личностями ничтожными и преклонявшимися пред ним. Не будучи столько развитыми, чтобы понимать всю пошлость такого поведения, эти господа и не стараются скрывать его, а, напротив, выставляют даже с некоторою похвальбою: "вот, дескать, наш-то барин каков!.." Так, например, один из самых ревностных панегиристов Кавура, профессор Роджеро Бонги, выражается следующим образом: "Уверенный в своей цели и зная, что может и сумеет достичь ее, Кавур не знает других противников, кроме тех, которые ему мешают в эту минуту; но он очень рад сегодня воспользоваться теми, против кого восставал вчера, -- если только сегодня они могут ему быть полезны... В товарищи по власти он, как обыкновенно бывает с людьми, издавна привыкшими побеждать и видеть себя правыми, -- предпочитает людей, которые не могут заслонить его блеском своего имени, ни противиться ему энергией своей воли или силою ума; точно так же в исполнители своих решений он предпочтительно берет людей новых, созданных и управляемых им самим". {Bonghi, стр. 76.} Не думайте, что профессор Бонги проговаривается из желания показаться беспристрастным; нет, у приверженцев Кавура было принято хвалить его за то, что он один и сам собою управляет делами; это было даже особым видом лести. Так, например, сатирический журнал "Fischietto" ("Свисток"), усердный слуга Кавура и употреблявший значительную долю своего остроумия на подличанье перед ним, нередко помещал карикатуры в этом смысле. Нарисует, например, министерскую комнату: стол завален портфелями, Кавур сидит на стуле, положив ноги на стол, и пишет обеими руками и обеими ногами; на бумагах видны сделанные им вычисления, чертежи, ноты... под его стулом и под столом валяются прочие министры спящие, -- подпись: "Кавур делает все, а прочие -- остальное". Это считалось сатирою на министерство, и никому, по-видимому, не приходило в голову спросить: зачем же Кавур набирает себе такую дрянь?.. Приведем еще отзыв человека совершенно беспристрастного, принадлежащего к левой в парламенте, но вовсе не разделяющего крайних тенденций и бесконечно уважающего Кавура как дипломата. Этот отзыв принадлежит г. Петручелли де ла Гаттуна. В своих очерках парламентских личностей, превознесши дипломатические таланты Кавура и назвав его гигантом, г. Петручелли де ла Гаттуна продолжает: "Во внутренней политике мы находим в нем человека менее полного, менее совершенного. Кавур имеет общее понятие о делах; идеи его -- широки, очень либеральны и не запутанны; но ему недостает практического уменья вести дела. Сверх того, часто он бывает несчастлив в выборе людей: доказательство -- ряд агентов, которых посылал он в Южную Италию. Кавур чувствует себя выше мелочей, которые, однако же, бывают очень важны в администрации; в этом-то и состоит слабая сторона его политики -- потому что в иностранных делах никто не оспоривает его превосходства...
Есть и другая сторона, неприятно поражающая в Кавуре, это -- его личность. Кавур понимает себя и понимает людей, его окружающих; он ценит их очень мало и дурно делает, что дает им это чувствовать. Он не терпит равных себе, не привыкши встречать их много. Все, чего он касается, должно сгибаться перед ним, должно согласиться быть окамененным в этой могучей руке. Сам король уступает его магнетическому влиянию. А кто не хочет уничтожиться перед Кавуром, тот решительно становится его врагом, или, лучше сказать, противником.
Прибавьте к этому его манеры -- резкие, тяжелые, без всякого внимания к чужой щепетильности; саркастическую улыбку, кристаллизованную на его губах, привычку давать приказания, его мещанскую фигуру, которая не дает никаких шансов успеха даже его комплиментам и вежливостям в отношении к тем, кого он хочет завлечь; его речь, отрывистую или вялую, его голос, хриплый и металлический (?), дурно действующий на вас с первого раза, его жест -- нетерпеливый и неровный, -- и вы довольно полно представите себе этого человека, который мало привлекает вас сам по себе, если вы не привязаны к нему другими отношениями.
В парламенте Кавур держит себя, совершенно как будто бы левой стороны не существовало, как будто бы он находится в своем салоне, среди своих, -- особенно когда ему скучно. Он разговаривает, смеется, оборачивается спиной к своим сочленам, зевает, скоблит по столу своим куп-папье, отпускает эпиграммы; если бы он имел американские привычки, он бы клал ноги на министерский стол... Он видит в парламенте только большинство, то есть своих преданных друзей".
А как он третирует этих друзей, на этот счет рассказывает забавный анекдот, между прочим, Брофферио, в 16-м томе своих записок: "I miei tempi". Раз пришлось ему идти из парламента вместе с Кавуром, который хотел его уломать на что-то. Несмотря на серьезность разговора, Кавур поминутно оставлял Брофферио, встречая других депутатов, и делал им какие-то внушения. После седьмого раза Брофферио заметил насмешливо: "Как трудно повелевать, граф!.." На это Кавур ответил: "О, это такие животные (souo cosi bestie), что им поминутно надо повторять их урок...". Брофферио преспокойно напечатал это при жизни Кавура, да еще с несколькими пикантными замечаниями...
Но пора перейти к тому, что составляет главнейшую заслугу и истинную славу Кавура, -- к его дипломатической деятельности. Во внутреннем управлении он был далеко не безукоризнен, характером тоже был не совсем ангел -- в этом соглашаются все беспристрастные люди. Согласимся и мы, скрепя сердце, -- ибо не можем представить достаточно фактов, которые бы доказывали величие и гениальность Кавура как администратора и выставляли бы его деятельность чистою от эгоистических расчетов и мелкого самолюбия. Но нам нужно во что бы то ни стало отыскать в Кавуре великого человека, о котором плачет цивилизация. Обратимся же к Кавуру-дипломату и укажем его права на славу и на благодарность человечества.
Чтобы сделать наши выводы более прочными и, так сказать, нерушимыми, мы постараемся отделить от истинных заслуг те пустяки, которые имеют важность в глазах некоторых профанов, но которые не могут служить серьезным патентом на бессмертие. Кавур -- такой человек, что ему нет надобности в мнимых заслугах; у него и истинных должно быть довольно, и "à un homme de celte taille l'admiration même doit la vérité", {По отношению к такому человеку восхищение будет только справедливостью (франц.). -- Ред. } как прекрасно выразился г. Вильбор. {Cavour, p. Vilbort, p. 30.}
Вот, например, люди, которым в диковинку всякая самостоятельная мысль, восхваляют Кавура за ловкое усвоение английских идей. Французский биограф Кавура, г. Ипполит Кастиль, выражается чрезвычайно наивно: "Графа Кавура всегда поражала обширность видов английских министров, холодная и разумная отвага, с которою они шли вперед... Граф Кавур, как человек решительный, стал подражать их примеру (imita leur exemple) и начал давать Пьемонту это движение, которое потом уже не останавливалось". Положим, что это правда; положим, что Кавур принял свою систему действий, позарившись на английских министров -- вот, мол, они обширные виды имеют, давай же и я буду иметь обширные виды. Но скажите на милость, можно ли так компрометировать человека? "Подражал обширности видов и холодной отваге" английских министров -- ведь это все равно что сказать, что, например, австрийский поэт Яков Хам подражал возвышенности чувств и патриотизму русского поэта Аполлона Майкова!..46
Или вот другие, имея способность восхищаться ловкими оборотами речи и тонкими фразами, возносят к небесам графа Кавура за его великолепные дипломатические ноты. Нам кажется, что эти господа смотрят на Кавура точно так же, как смотрел на русских писателей тот чиновник, который об авторах, особенно ему нравившихся, отзывался следующим образом: "Славно пишет, канашка, -- бойкое перо!"